Стёртые грани

Феликс стоял у стены возле лестницы, в одной огромной домашней футболке, которая свисала почти до колен, и зябко обнимал себя за плечи. Он не подходил ближе, не вмешивался в разговор — просто стоял, прислонившись к стене, и смотрел на Хёнджина. Точнее, сквозь него, как смотрят люди, которые уже не здесь, а где-то внутри собственного страха.

Хёнджин заметил его сразу, как только впустил офицеров. Феликс спустился бесшумно, будто привидение, и замер в тени, где свет из гостиной не доставал до его лица. Он выглядел до боли беззащитным: босой, со спутанными после недолгого сна волосами, с тёмными кругами под глазами, которые за последние дни стали только заметнее. Огромная футболка делала его ещё более хрупким, подчёркивая худые запястья и острые коленки.

Полиция ушла. Дверь закрылась с мягким щелчком, и в пентхаусе снова стало тихо. Хёнджин выдохнул, потёр переносицу и замер, увидев, что Феликс всё ещё стоит у стены. Теперь, когда посторонних не было, он, казалось, стал ещё меньше, как будто с уходом чужих людей из него вынули последний стержень, на котором держалась видимость спокойствия.

— Ты всё слышал? — спросил Хёнджин, хотя ответ был очевиден.

Феликс кивнул. Его губы слегка дрогнули, но он сжал их плотнее.

— Его сообщения, — тихо, почти одними губами, сказал он. — Он писал тебе. Зачем? Чтобы поиграть?

— Он хочет показать, что контролирует ситуацию. Что он не боится нас.

— А мы? — Феликс поднял на него глаза, и в них блестело что-то отчаянное. — Мы боимся?

Хёнджин подошёл ближе медленно, чтобы не спугнуть. Он встал напротив Феликса, заслоняя его собой от остатков света, и посмотрел прямо в лицо.

— Ты — да. Я — нет, — сказал он спокойно. — Потому что мне некогда бояться. Мне нужно думать, как его остановить.

Феликс нервно хохотнул, вцепившись пальцами в рукава футболки.

— Какой же ты всё-таки правильный. Прямо машина. Тебе вообще бывает страшно?

— Бывает.

— Когда?

— Когда ты не сразу отвечаешь мне. Когда я слышу, как ты плачешь за стеной. Когда кто-то угрожает тебе, а я не знаю, кто он.

Феликс вздрогнул и отвёл взгляд. В горле застрял ком. Он хотел ответить что-нибудь колкое, как всегда, но не смог. Слишком устал. Слишком испуган. Слишком остро чувствовал, что Хёнджин сейчас — единственное, что удерживает его от истерики.

— А если он снова придёт? — прошептал Феликс, не глядя на него. — Если он уже в системе? Если он опять включит свет, экран, музыку? Если он проникнет в мой дом и будет стоять у моей постели, пока я сплю?

Хёнджин шагнул ещё ближе. Теперь их разделяло всего полшага.

— Не будет. Я рядом. — его голос прозвучал низко, уверенно. — Система заменена. Полиция в курсе. Сейчас мы знаем о нём больше, чем он думает. Осталось совсем немного.

Феликс кусал губы, стараясь сдержать подступающие слёзы, но они всё равно щипали глаза, застилали взгляд, превращая лицо Хёнджина в размытое пятно. Он шмыгнул носом, опустил голову, но тут же снова вскинул её — упрямо, зло, как будто готовился к драке.

— Почему ты просто не уйдёшь? — спросил он, и его голос дрогнул, срываясь. — Тебе угрожают из-за меня! Он пишет тебе, понимаешь? Тебе! А ты стоишь тут как ни в чём не бывало, будто это не про тебя, будто ты не человек, а…

— Феликс, — начал Хёнджин.

— Нет! — выкрикнул Феликс, и слёзы всё-таки потекли по щекам. — Это из-за меня! Он пришёл в твою жизнь из-за меня! Ты можешь пострадать, а я даже не смогу себе этого простить! И ты всё равно стоишь здесь, с этим своим каменным лицом, и делаешь вид, что ничего не происходит!

Он сорвался. Грудь сдавило, из горла вырвался всхлип, и Феликс зажмурился, не в силах больше смотреть. Он ненавидел себя за эти слёзы, за эту слабость, за то, что снова кричит, когда хочется просто рухнуть и забиться в угол.

Хёнджин шагнул вперёд и обнял его крепко, надёжно, как обнимают, когда больше нет слов. Одна рука легла на затылок, вторая — на спину, прижимая к себе так, будто он мог закрыть Феликса от всего мира, от сталкера, от страха, от него самого.

Феликса трясло. Он упирался ладонями в грудь Хёнджина, пытался оттолкнуть, вырваться, но сил не было. Тогда он начал бить — не сильно, не по-настоящему, просто молотил кулаками по плечам, по груди, захлёбываясь слезами и бессвязным шёпотом.

— Ненавижу… ненавижу тебя… за то, что ты не уходишь… что остаёшься… что тебе угрожают из-за меня… что ты… что я…

Хёнджин не отпускал. Он только крепче прижал Феликса к себе, уткнувшись носом в его макушку, и гладил по спине, не перебивая.

— Я не уйду, — говорил он тихо, но твёрдо, прямо в волосы. — Ты не избавишься от меня. Не прогонишь. Не будет такого, чтобы я оставил тебя.

— Ты дурак, — всхлипнул Феликс. — Грёбаный дурак…

— Знаю.

Феликс снова попытался вырваться, но Хёнджин не дал. Он перехватил его запястья, мягко, но уверенно, и в следующую секунду, поддавшись какому-то безумному, отчаянному порыву, наклонился и накрыл его губы своими.

Феликс замер.

Поцелуй вышел рваным, мокрым от слёз и солёным. Хёнджин целовал его нежно, но настойчиво, будто хотел выпить из него весь страх, всю боль, всё, что накопилось. Феликс не ответил сразу — он всё ещё дрожал и всхлипывал, вцепившись в его футболку. А потом, как подкошенный, обмяк, прижался ближе и начал отвечать отчаянно, жадно, будто это был его последний шанс доказать, что они оба ещё живы.

Когда они оторвались друг от друга, Феликс тихо дышал, уткнувшись лбом в грудь Хёнджина. Слёзы ещё текли, но уже не такие жгучие. Сердце колотилось как бешеное.

— Зачем ты это сделал? — прошептал он.

— Потому что ты бьёшь больнее, чем говоришь, — так же тихо ответил Хёнджин. — И потому что я устал делать вид, что не хочу быть с тобой.

Феликс всхлипнул — на этот раз не от страха, а от того, что в груди вдруг стало слишком тесно и тепло. Он прижался к Хёнджину всем телом и больше не пытался вырываться.

Хёнджин не знал, сколько они так простояли. Время будто растянулось, свернулось вокруг них плотным коконом, в котором не было ни сталкера, ни полиции, ни страха — только тепло чужого дыхания и тихие, затихающие всхлипы. Феликс всё ещё цеплялся за него, и Хёнджин чувствовал, как дрожат его пальцы, как неровно бьётся сердце, как он дышит — часто, сбивчиво, но уже не так отчаянно.

Он наклонился, подхватил его под колени и поднял. Феликс не сопротивлялся — только обвил руками его шею, уткнулся носом в изгиб между плечом и шеей и замер. Так он казался совсем лёгким, и Хёнджин вдруг подумал, что всю эту неделю Феликс, наверное, почти не ел. Что он снова худел от стресса, а Хёнджин, занятый расследованием и собственными мыслями, не замечал. Или делал вид, что не замечает.

Он поднимался по лестнице медленно, бережно, словно нёс не взрослого мужчину, а кого-то невероятно хрупкого, разбитого, доверившегося ему в самый неподходящий момент. Феликс не поднимал головы. Его дыхание щекотало шею, и Хёнджин чувствовал, как ресницы касаются кожи.

В спальне было темно и тихо. Хёнджин опустил Феликса на кровать, но тот не разжал рук. Он держался за него, как утопающий за последнюю опору, и Хёнджин, не сопротивляясь, лёг рядом, укрыв их обоих одеялом.

Несколько минут они лежали молча. Феликс всё так же жался к нему, спрятав лицо у груди, а Хёнджин гладил его по волосам, по спине, невесомо, почти машинально, но от этого становилось спокойнее обоим.

А потом Феликс заговорил. Голос был глухим, осипшим от слёз.

— Скажи… — он запнулся, сглотнул, — Завтра мы снова будем делать вид, что ничего не произошло?

Хёнджин не ответил сразу. Вопрос повис в темноте, тяжёлый, как гиря. Он смотрел в потолок, на расплывчатые тени от уличных огней, и не знал, что сказать. Потому что честный ответ был ему самому невыносим.

Прошла секунда. Вторая. Третья. Молчание затягивалось, и Феликс почувствовал, как к глазам снова подступают глупые, ненавистные слёзы. Вот и всё, — подумал он. — Снова. Снова он отступит. Снова сделает вид, что это была минутная слабость. Что мы никто друг другу.

— Мне жаль, — наконец произнёс Хёнджин.

Феликс зажмурился, готовясь к тому, что сейчас прозвучит что-то про контракт, про границы, про «нам не стоит».

— Мне правда жаль, что тебе пришлось пережить всё это за последнюю неделю, — продолжил Хёнджин, и голос прозвучал глухо, как будто слова давались с трудом. — С того самого вечера, как мы поцеловались в первый раз, я не дал тебе ни одного ответа. Я отстранялся, делал вид, что всё в порядке, и ты плакал за стеной. Я это знал и ничего не сделал.

Он шумно выдохнул, и Феликс почувствовал, как дрогнула его грудь.

— Мне жаль, что я такой трус, Феликс.

Феликс отстранился — осторожно, но решительно, упираясь ладонью в грудь Хёнджина, чтобы заглянуть в его лицо. В темноте черты казались размытыми, но глаза он видел. Видел, как в них отражается слабый свет уличных огней, как Хёнджин смотрит на него — виновато, обречённо, с болью, которую он так долго прятал за маской спокойствия.

— Ты не должен извиняться, — тихо сказал Феликс, но Хёнджин покачал головой.

— Должен, — произнёс он, не отводя взгляд. — Потому что я не имел права так с тобой поступать. Ни после той ночи, ни до неё. Я запутался, испугался и сделал вид, что ничего не было. А ты из-за этого плакал за закрытой дверью. Это неправильно.

Он сглотнул, и кадык дёрнулся, как будто слова застревали в горле.

— Я не знаю, в какой момент влюбился в тебя, — признался он, и голос его прозвучал неровно, почти шёпотом. — Может, когда ты орал на меня в первый же день. Может, когда заснул у меня на плече. А может, в ту ночь, когда попросил остаться. Не знаю. Но знаю одно — ты не заслуживаешь такого отношения к себе. Ты не заслуживаешь, чтобы тебя мучили. А я именно это и делал. То был рядом, то отстранялся. То целовал, то делал вид, что мы чужие.

Он замолчал на секунду, закрыл глаза, собираясь с силами.

— Меня мучила совесть. Этот чёртов контракт, мои собственные правила, профессиональная этика — я всё это придумал сам, чтобы было за что спрятаться. Но правда в том, что я просто испугался. Испугался того, что чувствую. Что влюбился в клиента. Что не смогу быть объективным. Что потеряю тебя раньше, чем признаю это.

Хёнджин снова открыл глаза и посмотрел на Феликса. В этом взгляде было столько самоистязания, что у того защемило в груди.

— Я не заслуживаю тебя, — выдохнул он.

Повисла тишина. А затем Феликс, не раздумывая, с размаху ударил его ладонью по груди.

— Ай, — выдохнул Хёнджин скорее от неожиданности, чем от боли.

— Не смей, — голос Феликса дрожал, но звучал зло и уверенно. — Не смей решать за меня, кого и чего я заслуживаю. Ты не имеешь права. Я сам разберусь.

Он снова стукнул его, уже слабее, но так же возмущённо, и в глазах его, всё ещё влажных от слёз, заплясало упрямство.

— Я хочу тебя, чёрт возьми. Я влюбился в тебя. В тебя, а не в твою чёртову профессиональную этику. Мне плевать на контракт, на правила, на то, что кто-то скажет, что так нельзя. Я устал. Я не хочу больше делать вид, что не жду каждый твой взгляд, не задерживаю дыхание, когда ты рядом. Я не хочу спать один и просыпаться в пустой кровати, зная, что ты где-то за стеной и тоже не спишь.

Он замолчал, тяжело дыша. Хёнджин смотрел на него широко распахнутыми глазами, не в силах отвести взгляд.

— Я тоже не хочу быть один, — тихо сказал Феликс, и голос надломился. — Особенно после всего, что происходит. Я просто хочу, чтобы ты был рядом со мной. Не с клиентом. Со мной.

Хёнджин выдохнул так, будто с плеч свалилась невидимая гора. Он поднял руку и коснулся щеки Феликса, стирая большим пальцем остатки слёз. Тот прикрыл глаза, подался навстречу, и в этом движении было столько доверия, столько отчаянной, выстраданной надежды, что у Хёнджина всё внутри сжалось.

— Прости меня, — прошептал он снова.

Феликс покачал головой, не открывая глаз:

— Уже простил. Если честно, в ту же минуту, как ты меня поцеловал.

Хёнджин не сдержал лёгкой улыбки.

— Тогда можно ещё раз?

Феликс открыл глаза, и в них, несмотря на усталость, блеснули тёплые искры.

— Можно. И не только раз.

Хёнджин притянул его к себе и поцеловал. Медленно, без спешки, без отчаяния, как тогда в приступе эмоций, а осознанно, будто ставил точку в затянувшемся молчании. Феликс ответил сразу, обвивая его шею руками, прижимаясь ближе, стирая последние границы, которые они сами же и построили.

Когда поцелуй оборвался, они остались лежать в темноте, прижавшись друг к другу. Феликс положил голову на грудь Хёнджина, слушая его сердце, и впервые за долгое время почувствовал, что может дышать полной грудью.

— Только попробуй завтра опять включить профессионала, — пробормотал он, устраиваясь уютнее. — Я тебя покусаю.

Хёнджин тихо рассмеялся и погладил его по волосам.

— Договорились. Но хотя бы при посторонних делай вид, что уважаешь меня.

— Ни за что.

— Я так и знал.

Они замолчали, и в этой тишине уже не было ни страха, ни недосказанности. Только тепло, дыхание и почти осязаемое чувство, что отныне всё будет иначе.