Стыдоба. Ч.2
@deepheh— Я повидал уже столько всего, что тоже не понимаю, — мягко поддерживает Олли. — Но, знаешь, такие предрассудки чаще встречаются у новичков, нежели у опытных сотрудников. Первые ещё не отошли от привычек своего мира. Потом им приходится сотрудничать с, например, существами, похожими на булыжник, с орками, мантикорами, канафами, и у них не остаётся выбора, кроме как смириться.
Lololowka со стуком нарезает морковь. Скорость поразительна!
Но он явно не профессионал. На пальце виднеется красное.
Неудивительно, что у него куча шрамиков.
— В Архее расизм был на каждом шагу был. Во все времена. И до Завесы, и во время Завесы, и после Завесы.
Парнишка достаёт миску и сгребает в неё морковь.
— Наверное, это единственное, что вообще оставалось с ним неизменно.
Олли слабо улыбается.
— Ты фанат изучать историю?
— Не-а. Я в основном фигурирую в ней напрямую.
Апатия сходит. Сползает с груди, разбегается невидимыми обходными путями по стенам, прячется в своё убежище до худших времен. Вместо неё внутри елозит откровенно игривое настроение. Почти что гордость. Всё мешается в нервное сочетание риска и любопытства. Ему никогда нельзя было рассказывать о себе. Всяким обычным людям. Да и нелюдям тоже. Вся информация о себе — в строжайшем секрете. Но как же это, чёрт возьми, интересно! Делиться своими мыслями, шутками, достижениями, получать реакцию на свои действия. Он всегда был слушателем. Всегда был реагирующим. Всегда был тем, от кого не дождёшься навязчивой жалобы или хвастовства в ответ.
А сегодня он прямо-таки ломает все свои шаблоны. От этого жутко тошнит, но пока что, на адреналине, голова работает. И он старается насладиться совершенно новым для себя чувством.
Он услышан.
Его слушают.
Олли смотрит, как чужие руки носятся по кухне, в спешке дорезая продукты и выливая масло на сковородку.
— Всегда в гуще событий?
До неприятного сильно хочется добавить "был". Но что-то есть ощущение, что оно здесь лишнее.
Lololowka активно кивает, не оборачиваясь. Чистит картошку, режет её, и всё это так, будто у него на всю процедуру есть от силы минута.
— Ты даже не представляешь, насколько.
— Так расскажите! — Олли воодушевленно подпирает руками подбородок, смотря на рассказчика.
— Обя-бляа! — Lololowka почувствовал запах горелого и спешно пихнул сковородку в раковину, выкрутив вентиль с холодной водой. Посудина грохнулась с отнюдь не приятным шумом.
Иногда он переоценивает свои силы..или недооценивает свой талант к уничтожению. Он умудрился сжечь масло.
Олли жмурится; то ли от ругательства, то ли от запаха, долетевшего и до него тоже. Lololowka продолжает хозяйничать, не особо зацикливаясь на ошибке. Носится туда-сюда.
— Я не очень хорошо помню, но могу рассказать в общих черт-ах, что было.
Парнишка спотыкается, ловит равновесие, возвращается к миске с салатом, чтобы перемешать содержимое и отставить. Ставит вторую сковородку нагреваться и только потом успокаивается. Поворачивается, оперевшись на столешницу, и глубоко-глубоко вдыхает. А затем вдруг начинает бурно объяснять:
— Первые мироходцы появились в Архее. Вещество, которое трансформировалось в орган, позволяющий путешествовать между мирами — это кровь существа, называвшего себя Началом. Её получил мой друг в подарок и, поэкспериментировав, основал расу мироходцев.
Олли моргает. Сначала левым глазом, а потом правым. Обоими. И ещё раз.
— Твой..друг?
Lololowka прикусывает губу изнутри и кивает.
— Я с козырей зашёл.
Олли недоверчиво хмурится.
— Слушайте, если Вы со мной захотели пошутить или навешать мне тины на уши, я не собираюсь оставаться.
Lololowk'ино лицо мгновенно сменяется с довольного на обеспокоенное.
— Я не лгу! — Он елозит ногой по полу и нервно перебирает пальцами по кухонному столу, не зная, за что ухватиться. — Эграссель звал меня братом. Ну..сами посудите, будь я среднестатистическим мироходцем, а не одним из первых, смог бы я путешествовать по временным веткам?
Ящер всё ещё хмурится и опускает взгляд на стол. Отрицательно мотает головой — то ли веря Lololowk'е и соглашаясь с его аргументом, то ли выражая нежелание воспринимать такую информацию всерьёз.
Lololowka пристыженно отворачивается и умолкает. Выкладывает картошку на разогретое масло, солит и приступает к жарке.
Странное сегодня настроение.
Истеричное.
Мечется из стороны в сторону.
Готово погаснуть от любого неловкого взгляда и зажечься от одного слова.
Всё сильнее хочется улечься спать, чтобы оно поскорее прошло и вернулась своя стабильная, родная и не вычурная апатия.
— Эграссель, говоришь? — немного вяло спрашивает Олли, не зная, стоит ли ему вообще связываться с этим новеньким.
Всё-таки правда беды с башкой.
Около тридцати дециметров Lololowka шастал по всей кухне, стараясь объяснить всё. Он запинался, умолкал, застывал, морщился, тёр шею и тёр руки, хрустел костяшками, жестикулировал кистями, повышал голос и ругался, запинался.
Амнезия.
У Lololowk'и.
Почти полная.
Помнить из пары миллионов лет только год — слишком мало.
Lololowka сидит напротив, покручивая очки в бледных пальцах, и сбивчиво рассказывает.
О том, как Эграссу поработил Тадмавриэль. О том, как Lololowka отправился в Архей, преодолев завесу; правда, он не упомянул ни разу ни имя, ни внешность, ни характер человека, который помог ему попасть туда. О том, что цивилизация Архея пала и превратилась в жалкую пару городов из-за заражения. О том, что скоро и от пары городов осталась горстка развалин. О том, как холодно в мире без света. О том, как страшно отпускать меч, на другом конце которого висит тело самоубийцы.
И не забывал ведь бегать и мешать картошку, чтобы не пригорела.
Олли увлёкся, сам того не заметив. Морщинка на исполосованном чешуйками лбу разгладилась, плечи разжались, напряжение постепенно ушло.
Может быть, этот парнишка и лжец, но рассказывает складно. Не просто понятно, но и красиво, интересно; будто слушаешь аудиокнигу. Художественно, артистично, так, будто заучивал этот текст и ошибался лишь тогда, когда проскакивало что-то болезненное.
У него бледная и бежевая кожа. У него почти чёрные глаза, которые едва мерцают синим. У него сухие, неухоженные кудри, когда-то каштановые, но сейчас заметно потускневшие и даже посеревшие отдельными волосками. У него искусанные в кровь губы и потрескавшиеся уголки. У него уши забавной формы — вроде, человеческие, но слегка вытянутые. Наверное, ящер и не заметил бы этого, если бы не знал, что перед ним гибрид.
У него потёртый шарф, за который он часто тянет. Сбоку на неприкрытом горле виднеется протяжный шрам. Видно, что был глубоким.
Lololowka успокаивается. Глаза больше не бегают по всем сторонам, не дёргаются, руки не трясутся, спина не подрагивает во внезапные моменты. Дыхание становится размеренным. Слов становится меньше, меньше, меньше. Развёрнутая душа сворачивается обратно, прячется, успокаивается. Не лезет обнажаться перед первым встречным. Не нуждается в сиюминутной похвале и поддержке. Хотя бы раз в несколько минут сдерживается, чтобы не вывалить очередное откровение.
Картошка дожаривается, и Lololowka выкладывает её на тарелки. Только сейчас ставит на стол и её, и салат. Вынимает неуютные железные вилки с ложками и выдаёт пару Олли. Пахнет аппетитно, и живот скручивает от кислого чувства голода. Lololowka приступает к еде и продолжает рассказ в перерывах между жеванием.
Когда речь заходит о лекарстве против заражения, он снова заметно напрягается. Рука стискивает вилку и еле слышно шкрябает ею по поверхности тарелки. Кладёт прибор и бездумно тянет вниз кончик рукава, будто прямо сейчас он вдруг укоротился на десять сантиметров и уже обнажил старые проделки.
Олли нервно сглатывает.
Даже думать не хочется.
Салат вкусный, но с такой темой просто в горло не лезет.
Смерти, убийства, самоубийства, самоповреждение, депрессия, безнадёга, сироты и вдовцы.
Интересно. Очень интересно. Учитывая, что в Синклите всё более-менее в порядке, а сам исследователь по большей части придерживался максимально позитивного мышления.
Но грустно и больно.
Олли не молчал. Поздновато, но до него дошло, что это не запись, не сказка, не статья и он может задавать вопросы. Натыкался как на неприятные подробности и отведённый взгляд, так и на слабую ухмылку и забавные факты. Старался разгрузиться, поддержать собеседника, кивал, смешно наклонял голову вбок; возможно, слишком сильно, но уж такова его особенность.
Самым обидным, правда, было то, что Lololowka почти ничего не мог рассказать о природе того мира. Не рассматривал. И чудищ тоже не рассматривал, он же их убивал. Просто сказал, что темно и жутко, будто кто-то вечно смотрит в спину.
Один раз Олли остановил Lololowk'у, попросив подождать, пока ящер достанет блокнот для записей и зелёную ручку.
И с тех пор умеренная болтовня парнишки сопровождалась чирканием по бумаге с противоположной стороны.
По ощущениям Олли, Lololowka рассказал безумно много всего.
По ощущениям Lololowk'и, прошло не менее двух часов.
—..а потом у меня ноги повело в другую сторону. Я не понял, что произошло, но в конце концов я очутился здесь, в бункере. Вышел на улицу, а там меня к земле сразу пришибло. Искра быстро телепортировала меня обратно, но было больно. Мне будто... разжижили мозг и сняли с меня кожу. Около двух недель я слонялся в одиночестве и сходил с ума, а потом меня начала пытаться пристрелить Организация и как-то отпустило, — скомканно завершается монолог.
Человек допивает остатки чая и устало вздыхает. Вдруг становится слишком тихо. И в голове, и в комнатушке. Олли понимает, что рассказ подошёл к концу.
Надо же. Как фильм посмотрел.
— Знаешь, мне в жизни никто столько всего не рассказывал.
Рептилия не может сдержать кривую улыбку. Он уже собирается сложить блокнот — как Lo уже успел подметить, с авокадо на обложке, — в карман халата, но парнишка тянется через весь стол, чтобы прервать его.
— Стой! Не хочешь показать мне, что ты там так усердно писал?
Олли расплывается в улыбке и, выжидающе выгнув бровь, поворачивает блокнот страницами к собеседнику.
Стенография.
Лицо Lololowk'и резко приобретает до смешного разочарованный и обиженный вид.
— Ты просто каракули малевал, пока я рассказывал? У тебя какие-то проблемы с концентрацией внимания?
Олли хихикает, прикрыв рот рукой. Он успокаивается только через несколько секунд.
— Нет. Это просто шифр, позволяющий писать быстрее.
Парнишка напротив поджимает губу и возвращается на место.
— А переведёшь?
— Тут много, — пожимает плечами ящер.
— Хоть пару строк!
Lololowka смотрит с умоляющим любопытством.
— "Во вневременной Пустоши очень легко сбиться с пути, но это чревато серьёзными последствиями. Несмотря на то, что в Пустоши есть «земля», бежать можно вообще в любую сторону и на любую высоту."
Рассказчик дослуживает и кивает с важным видом.
— Правда, насчёт "очень легко сбиться с пути".. Вы мне льстите. Просто я кривоногий.
Олли снова хихикает, зачем-то осматривая чужие щуплые коленки, на которых уже почти мешком висят штаны, и ступни в пыльных кроссовках.
— Друг мой, я сотрудничал с григглями, у которых вместо ног зигзаги. Твои ходят вполне нормально.
Парень слабо улыбается и пожимает плечами.
— Всё чаще подгибаются и не слушаются меня.
Олли умолкает и грустнеет, задерживая взгляд на чужом усталом лице.
— Ничего, скоро Ваш временный контракт закончится и Вы сможете спокойно переселиться в Синклит. Там хорошо кормят. Не крысами. И кровати удобные, под каждого особые, — пытается подбодрить его ящер и успокоить себя заодно. Но результат обратный. Чужое лицо мрачнеет.
— Уверен, что не переживу отвязку. Так что пока уж лучше поголодаю.
Исследователь расстраивается, но не находит слов, которыми можно было бы переубедить стажёра.
Звучит жутко.
Минута в неловком молчании, и хозяин бункера начинает собирать столовые приборы. Моет их в раковине в горячей воде, даже не отдёргивая руки от клубящейся паром жидкости. Ставит сушиться.
Олли тоже уже поднялся. Потягивается, выгибая длинные конечности в разные стороны, чтобы размяться после ужасно долгого сидения. Наклоняется вперёд, доставая ладонями до пола. Вправо, влево. Lololowka морщится, смотря на чужую растяжку, и обнажает зубы в улыбке на пару мгновений.
Ящер выпрямляется, и они снова смотрят друг на друга, не зная, что сказать.
В конце концов, Олли делает два решительных шага вперёд, а потом, ужасно трясясь, сжимает Lololowk'у в прохладных, крепких объятиях.
— Это был очень увлекательный разговор, агент Lololowka. Я и ожидать не мог, что смогу узнать так много. — закончив более-менее официальную благодарность, рептилия широко улыбается. — И всё это знаю теперь только я. Знали бы Вы, как я горд.
И хихикает.
Lololowka же пытается отойти от мурашек по всему телу. Улыбается, а в голове только стучит "касание, касание, касание, к а с а н и е". Когтистые руки крепко лежат на спине.
Олли расслабляется и отходит назад.
— Ну, до встречи! Мне пора, да и нечего мне злоупотреблять твоим гостеприимством.
—..Пока. — заторможенно отвечает Lololowka вслед начинающему зажигаться голубовато-белой вспышкой силуэту.
Вот теперь точно тишина. В голове гудят эхом чужие комментарии, вопросы, шорохи чужой одежды. Хочется добавить что-то ещё, спросить что-нибудь в ответ, да только существо, которое вытянуло его из пучины одиночества, ушло только что. И, может, у сотрудников Организации и плохо с чувством времени, вряд ли исследователь вернётся с новым заданием через пару минут. А в груди тем временем обратно тяжелеет.
Lololowka стоит пару минут, смотря в пустоту и не находя сил даже сдвинуться с места. Прокручивает свой монолог заново, пытаясь вспомнить, что говорил, а что нет. Путается и чувствует, как голова снова нагружается всякой дрянью.
Он снова идёт мыться. До боли и красноты скребётся мочалкой, пытаясь привести себя в чувства, разогнать кровь, разбудить. Вяло смотрит в потёртое и блеклое зеркало, покрытое коричневатыми разводами. Моет его, зажимая нос от едкого запаха химии. Вяло смотрит на грязную одежду на себе, в которой ест, ходит и спит уже которую неделю.
Что-то надо менять.
Очередной импульсивный порыв, и парень сидит в мастерской, склонившись над тканью пастельно-зелёного (хотя, скорее, выцветшего) оттенка.
Шьёт.
Он часто шил раньше. И броню мастерил. Чего он только себе не делал, в своих-то дикарьских условиях..носки, майки, штаны. Но пижама всё равно получается нелепой.
На длинные рукава и штаны ткани не хватило. Возможно, когда он найдёт силы, он выйдет и поищет ещё, но кто знает, когда случится следующий порыв желания делать хоть что-то? Парень вовсе не уверен, что не останется уныло залипать на громадное солнце, если покинет этот маленький уголок рукоделия и выползет на мерзкую улицу.
Поэтому он много времени проводит, не вставая со стула и только изредка выпрямляя спину.
Очень много времени.
Зато когда он поднимается и осматривает свои труды, он видит не такие уж позорные шорты и свободную футболку с высохшим, кривовато намалёванным арбузом.
Ну, теперь у него есть сменная одежда. Точнее, ночная. Ещё и с замашкой на стиль Олли. Очень косвенной и неочевидной, но Lololowk'е не стоило удивляться, что именно ящер занимал все его мысли, пока он шил.
Руки и ноги неприятно морозит. Слишком непривычно носить одежду, которая не прикрывает всё тело. Lololowka нервничает и чувствует себя почти голым, но его любимые балахоны сейчас крутятся в стиральной машине, работающей, наверное, впервые за всё время.
Уже поздно. Глаза слипаются, по телу разливается вязкая усталость. Парень тащится по коридорам, ёжась от прохлады, пока не доходит до главной комнаты. Залезает к себе на балкончик, бухается на кровать, заворачивается в одеяло и думает.
Снова думает.
Что ему, наверное, не очень безопасно ходить в такой одежде с утречка по бункеру, когда в любой момент здесь может объявиться незнакомец. Нет, ему, может, ничего и не сделают и даже не хихикнут над нелепостью костюма, но вряд ли проигнорируют его тигровый раскрас из шрамов на руках и ногах.
Lololowka переворачивается на другой бок.
Он чуть не задрал рукав перед Олли, пока рассказывал ему о ценности эльфийской крови. Он был готов показать даже это, когда хотел рассказать о себе всём. Совсем всём, целиком. С плюсами, недостатками, с силой и слабостью. Высказаться. Рассказать, что нездоров и с трудом держится. Потому что так становилось легче. Это всё было теперь не только его болью. Это всё теперь было не только его заботой. Это всё было теперь не только его гордостью.
Наверное, он погорячился.
Lololowka жмурится, думая о том, что внутри всё слишком тёплое и зудящее, стоит только вспомнить исследователя.
Подсознательная привязанность к высоким, добрым и творческим существам. Как Престон, или Эграсса, или Седрик, хотя тот был невысоким, или Чед с Гленом, хотя те не были творческими. Ностальгия. Доверие. Желание хоть кому-то из них высказать свои переживания в ответ, вылившееся в исповедь перед ближайшим новым знакомым, слегка напоминающим их.
Он облажался, но зато с какой страстью.
В следующий раз рассказывать будет Олли.
В следующий раз Lololowka уже не будет так ужасающе навязчив.
В следующий раз..
Вот и конец.
Я усталь. Если не прям впадлу, буду рада отзывам длиной от двух букв.