Стригольники

Предпосылки появления стригольничества

Для церкви в Восточной Европе период XIII–XIV вв. был связан с пробуждением личностного сознания и вытекающими из этого новыми тенденциями и поисками. (На Западе подобные процессы начались раньше — примерно в XI в.) Особенно явственно кризис проявился в конфликте между священниками с одной стороны и образованными мирянами, а также низшим духовенством с другой стороны. Первые считали себя единственно легитимными учителями и наставниками, хранителями ключей от Царства Божьего, носителями благодати, образцом благочестия. Вторые ставили такой статус священников под вопрос, опираясь на Писание и различные богословские сочинения.

Этот конфликт иногда приводил к появлению движений за обновление внутри церкви (патары в Милане, Пьяченце и Кремоне), иногда — к образованию новых монашеских орденов с особым уставом (орден францисканцев), а порой — к возникновению так называемых ересей, расколов и сект (вальденсы). Одной из важнейших причин такого противостояния стал вопрос: сохраняется ли благодать в церкви, иерархи которой получили кафедру «по мзде», т. е. за деньги или связи? Имеет ли благодатную силу служение таких священников — проповедь, молитва, толкование Писания, принятие исповеди, рукоположение и другие таинства?

Со временем порок симонии распространился настолько, что не считался злоупотреблением и получил силу закона. На Руси взимание платы за поставление в сан священника было легализовано решением Владимирского собора 1274 г. Был регламентирован размер платы при хиротонии в епископы, в иереи, в дьяконы и в чтецы. Это в корне противоречило не только духу Писания, но даже Правилам святых апостолов (29-е правило) и решению Вселенских соборов (2-е правило Халкидонского собора). Порочные священники жестоко и разнообразно эксплуатировали свой приход и сверх этого, например, отлучали неугодных прихожан, а потом взимали плату за восстановление.

Духовный, моральный и интеллектуальный упадок клира вызывал в народе всё большее недовольство. Тексты, созданные в XIII–XIV вв., в том числе деяния соборов той эпохи, говорят о попытках найти решение данной проблемы. Например: «Подобает иерею быть смышлёному и способному к книгам, и трезвому, и умному быть, а если не так, то хорошо бы ему не идти в тот чин, который свят. А грубому невежде не подобает быть иереем, потому что неведение есть злое согрешение». Ряд текстов с подобным содержанием (Трифоновский сборник, Измарагд, Власфимия, Фроловская Псалтырь и др.) и археологические находки (поклонные кресты, церковные фрески) некоторые исследователи связывают с оформившимся к последней четверти XIV в. в Новгородских и Псковских землях диссидентским движением — так называемой ересью стригольников.

Происхождение термина «стригольники»

Есть несколько мнений об этимологии необычного названия этого движения. В одном из сочинений Иосифа Волоцкого находим свидетельство: «Был некто человек, гнусных и скверных дел исполнен, именем Карп, художеством стригольник, живущий во Пскове». На этом основании некоторые исследователи связывают название «ереси» с профессией её основателя — «стригольник» в этом случае понимают как «парикмахер» или стригаль сукна. Другие связывают происхождение слова с персонажами народной демонологии — «стригами» (в Средневековье так называли ведьм и ведунов). Есть и другие предположения. 

Наиболее правдоподобное, на наш взгляд, объяснение текста И. Волоцкого состоит в том, что издавна на Руси занятие человека называли терминами «хытрость» и «художество», причём к XIV в. значения этих слов несколько дифференцировались: «хытростью» чаще именовали ремесло человека, а «художеством» — сферу гуманитарного творчества. При этом у слова «художество» существовало и отрицательное значение — дурной поступок, проделка, выходка. 

Этимологические корни самого слова «стригольник» можно увидеть, во-первых, в 21-м правиле VI Вселенского собора. Оно позволяло извергнутым из сана священнослужителям в случае покаяния стричься по образу клира, в противном же случае они должны были растить волосы подобно всем остальным мирянам. Во-вторых, вплоть до середины XIX в. в России извержение священнослужителя из сана знаменовалось острижением бороды и волос на голове. Подтверждение этой практики можно найти в книге Б. В. Букина «Под могучим дубом»: в Мошногорской обители расстригли отца Митрофана, которого обвиняли в уклонении в штундизм. 

Самые ранние упоминания стригольников связаны с указанием дьяконского сана Микиты и Карпа. Таким образом, наиболее вероятным представляется, что стригольники — название лишённых сана священников.

Зарождение стригольничества

Находясь под монголо-татарским игом, раздробленные на удельные княжества земли постоянно терпели бедствия то от внешних врагов, то от внутренних усобиц. Благодаря политике Александра Невского, город Новгород, где происходили интересующие нас события, не был разорён, продолжал активную международную и внутреннюю торговлю и набирал политический вес. Здесь же необходимо упомянуть необыкновенные природные обстоятельства того времени — нашествие чумы, пожары, засухи, голод, опустошающие порой целые города и сёла. Беззащитность перед жестоким врагом, бедствиями и стихией побуждала обывателя искать утешения и помощи в Боге, а также видеть причину «судов Божьих» в изъянах и пороках церковного служения. 

Ещё в начале XIV в. тверской епископ Андрей жаловался константинопольскому патриарху Нифонту на Петра, митрополита Киевского и всея Руси, по поводу его поборов. Нифонт послал представителя, и дело о мзде за поставление во священники рассматривалось на соборе в Переславле Залесском в конце 1310 или начале 1311 года и в переписке после собора. Митрополит Пётр ходил также в Орду для получения ярлыка на свой пост митрополита и для всех епископов. Это вызывало недовольство мыслящих представителей общества. Один из участников спора — монах Акиндин — пустил в среду грамотных людей и в публичный оборот письмо собственного сочинения, в котором открыто и беспощадно критиковал священство за злоупотребления: «Боюсь осуждения за своё молчание, видя ересь растущую и множащуюся, бесстыдно и неприкровенными устами произносимую, начавшуюся обычаем богоненавистным от старейших священников наших и до меньших, непродаваемую благодать Духа Святого в продажу вводить... а те, кто приобщается пречистых таинств от такового, ведая об этом, с ним осудится».

Вскоре после этого за убийство ханского баскака Шевкалы в Тверь направились карательные отряды ордынцев. Спасаясь от меча, некоторые грамотные люди и представители духовенства, знакомые с сочинениями Акиндина, бежали в Новгород. Так идеи переосмысления церковного устройства и служения могли быть принесены в свободолюбивый Новгород. Там они нашли благодатную почву и развились до самостоятельного движения стригольников во второй половине XIV в. 

В 1353 году архиепископ новгородский Моисей жаловался константинопольским императору и патриарху на митрополита всея Руси Феогноста насчёт его издержек за назначение на должность и церковных святительских пошлин. А немногим позднее новый митрополит всея Руси был вынужден оплатить такие расходы «за поставление», что в некоторых княжествах Руси организовали особый сбор и «была священническому чину тяжесть великая везде». Таким образом пороки духовенства и всей иерархии обнажились, а недовольные настроения обострились до крайности. 

Некоторые исследователи предполагают, что оформлению стригольничества содействовали идеи павликианства и богомильства. Однако явственных следов этих учений в источниках о стригольниках не обнаруживается, поэтому придавать такому влиянию решающее значение не стоит. 

Анализ учения

На основании данных из летописей и переписки духовенства можно восстановить некоторые сведения об истории и учении стригольников. 

Как гласит Софийская первая летопись, в 1375/76 году в Новгороде казнили стригольников Никиту, Карпа и их троих ближайших сподвижников, сбросив их с моста. Конечно, у этого события была предыстория, но восстановить её практически невозможно. Известно лишь, что движению симпатизировали во Пскове и Новгороде, что стригольники проповедовали «на распутиях и ширинах градных» и, благодаря чистой богобоязненной жизни, грамотности, начитанности, а главное — провозглашаемому евангельскому учению, имели немалый успех. С ними боролся архиепископ Моисей новгородский ещё в 1352–1359 годы, но известно только об отлучении их от церкви. 

Первая казнь не угасила движения. Стригольники не только продолжали критиковать злоупотребления и заблуждения православной церкви, но и вышли из неё, создав новую общность. Константинопольский патриарх Нил в 1382 году в послании псковским боярам, посаднику и сотскому «и всему христоименитому люду» соглашался с тем, что симония — отступление от евангельского учения. Он отмечал: «Поставляющих на мзде, как продающих непродаваемую благодать всесвятого Духа, с Симоном... духоборцами считаем». Однако он увещевает стригольников вернуться в церковь, вне которой нет спасения: «Но не подобает ради сего отсеиваться от церкви... Потому что, кто отлагается от церкви своей по обвинениям в поставлениях на мзде, тот отсекается как еретик, уча, что уже Христос здесь на земли церкви не имеет». О том, что же есть истинная церковь, библейски обоснованно Нил не говорил.

Отделение от православия — серьёзный этап в становлении стригольничества. Этот решительный бесповоротный шаг далеко не сразу сделали представители более поздних движений в России — штундисты и редстокисты-пашковцы. Факт осознанного отделения от официальной церкви говорит об определённой оформленности, зрелости позиций и вероучения, решимости идти вслед более сильного авторитета, каковым для стригольников, как мы убедимся далее, стало чистое Евангелие. 

Стригольники, будучи людьми книжными, могли оправдать свой выход из официальной церкви словами Афанасия Великого: «Если епископ или пресвитер, которые суть глаза церкви, неподобно живут и соблазняют людей, подобает извергнуть их: лучше им без них собираться в храм молитвенный, нежели с ними ввергнуться, как с Анною и Каиафою, в геену огненную». 

В 1386 году епископ Стефан Пермский написал против стригольников поучение, из которого мы узнаём об этом движении ещё некоторые подробности. Стефан обрушивает яростную критику на дьякона Карпа — стригольника, казнённого больше десяти лет назад, и на его последователей. Однако епископ признаёт, что Карп «списал ­Писание книжное на помощь ереси своей... Вы, стригольники, почитаете святое Евангелие». Высокую осведомлённость стригольников в Писании вынуждены были признать их идейные противники, и перед ней они оказывались безоружными. 

Далее Стефан обвиняет стригольников в том, что они сами избирают из своей среды учителей: «Вы же, стригольники, говорите, что Павел и простому человеку повелел быть учительным; но тогда все неверные были, и не вам то речено было». Отсюда можно прийти к выводу о выборности и открытости сана учителя у стригольников — проповедником мог стать любой, получивший одобрение общины. Стефан осуждает это: «Что себя делаете главою, будучи ногой? Овцой будучи, пастухом делаетесь?» Он противопоставляет этой практике «апостольскую преемственность» и хвалится ей, указывая стригольникам на то, что службу священника нужно принимать «как от руки Христовой, а не рассуждая и не распытывая о священнике Божьем, достоин он или нет». Мы знаем, к каким крайностям приводило почитание патриарха как наместника Христа и епископов как апостолов Его, о чём далее пишет Стефан. Там, где налицо пороки и отступление от апостольской веры, ни о какой истинной апостольской преемственности в учении и в духе говорить не прихо­дится. 

Убедительно, по мнению Стефана, обвинение стригольников в том, что они «мнят себя праведными». Он обширно говорит о том, что Христос пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию, и напоминает текст из 1 Ин. 1, 8: «Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас». Отсюда можно прийти к выводу, что стригольники избавились от неопределённости в отношении личного спасения, которая характерна для православия, и были уверены в своём спасении. 

Стригольники, как признаёт Стефан, укоряли священников в пьянстве и грабеже прихожан. Он пытается оправдаться, используя интересный приём: «Вы же, стригольники, укоряете ядущих и пьющих святителей и попов, как и евреи Христа, говоря: „Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам“, а вы, стригольники, так же говорите: „Эти учители суть пьяницы, едят и пьют с пьяницами, и взимают от них злато и сребро и одежду, от живых и от мёртвых“. И такими злыми окаянными словами прельщаете народ!» Столь порочная экзегетика евангельского текста не требует комментариев. 

О стригольниках, в отличие от иереев, ходила добрая молва, да и Стефан не укоряет их в фальши. Он признаёт: «О стригольниках же некоторые безумцы говорят: „Эти не грабят и имения не забирают... Еретики постники, молитвенники, книжники, лицемерно перед людьми чистыми творятся: если бы не чистое житие их видели люди, то кто бы веровал ереси их? Или если бы не от книжного Писания говорили, никто бы не послушал их». Здесь Стефан вновь не удержался от немыслимого экзегетического кульбита: «Фарисеи такими же были: постились дважды на неделю, весь день не ели; мытари же и грешницы, со исповеданием приходящие ко Христу, спасались».

Далее следует странное обвинение стригольников в том, что они «людям велят каяться земле». Стефан в противовес этому пытается обосновать исповедание священнику и отпущение им грехов. Стригольники отрицали посредничество священников при покаянии, а также икон и святых при молитвах, и обращались непосредственно к Богу. Стефан пишет: «Сию злую сеть дьявол положил Карпом стригольником, что не велел исповедаться попам». Вероятно, молитва и исповедание стригольников не перед образами были настолько непонятными, что породили слухи об исповедании земле. 

«Не нужно де над мёртвыми петь, ни поминать, ни службы творить, ни приношения за умершего приносить к церкви, ни пиров творить, ни милостыни давать за душу умершего», — цитирует Стефан неизвестный стригольнический источник. Это ещё раз подтверждает, что стригольники руководствовались только Писанием и отрицали учение о чистилище, о мытарствах души и прочие заблуждения. 

Обличения патриарха Нила и епископа Стефана оказались для стригольников совершенно неубедительными и только утвердили их в следовании ясному евангельскому учению. 

Гонения

Движение не угасало, но распространялось из Новгорода по окрестностям. На протяжении 1416–1429 гг. митрополит Фотий ­написал псковичам несколько увещательных писем, призывая отлучить стригольников от церкви, прекратить всякое общение с ними и осудить их. Из документов того времени следует, что некоторых стригольников казнили, других наказали и лишили свободы, иные же «многие побегали». Услышав о казни «еретиков», Фотий пишет: «Великое ваше православие благодарю и благословляю, непреложно и крепко так в том ­стойте». 

Арестованные стригольники обнаруживали упорство во взглядах и нераскаянность. Фотий возмущался тем, что они «от земли к небу глядя, там Отца себе нарекают», отвергая духовных отцов земных и иных посредников. В этом можно видеть подтверждение глубоких отношений стригольников с Отцом Небесным. 

Послание Фотия является последним упоминанием о стригольниках как о самостоятельной общности. Гонения частью рассеяли это движение, частью вынудили уйти в подполье.

Автор первого научного исследования этого движения на основании доступных ему сведений сообщает, что в 1470–1490 годы «стригольники... во множестве за Шведскую и Польскую границы разбежались, и в Курляндии от Нарвы по ту сторону реки до Полоцка поселились. Где и ныне под именем старообрядцев наших существуют». Возможно, потомки стригольников или жили вместе со старообрядцами, или нашли определённое единство во взглядах с некоторыми согласиями и толками, что позволило объединиться с ними не только в хозяйственном или бытовом отношении.

В конце XV в. на Руси, преимущественно в Новгороде и Москве, вспыхивает «ересь жидовствующих», некоторые черты которой схожи с идеями стригольников. Часть исследователей склонны видеть связь между этими движениями, тем более что иногда «жидовствующих» называли «стригольниками». Однако отличия в риторике обвинителей и апологетов всё же слишком велики, чтобы говорить об идентичности движений. Можно предположить, что после гонений Фотия стригольники ушли в глубокое подполье, собирались тайно и сосуществовали с жидовствующими, а противники не удосуживались отличать их друг от друга — еретик и есть еретик.

Архиепископ новгородский Геннадий, досадуя на безграмотность священников (некоторые епископы не могли сказать, сколько в Писании Евангелий), ходатайствовал о созыве собора для борьбы с еретиками: «Так как люди у нас простые, не умеют по обычным книгам говорить: так бы о вере никаких речей с ними не плодили; только для того учините собор, чтобы их казнить — жечь да вешать!»

В 1504 году состоялся «собор на еретиков», который постановил предать казни через сожжение главных из них. Костры православной инквизиции загорелись в Москве и Новгороде. Жгли в специально построенных деревянных срубах, вероятно, не желая демонстрировать собравшимся ужасы предсмертной агонии. Еретиков наказывали и другими жестокостями: «урезали языки», сжигали на головах берестяные шлемы с мочалами, ссылали в монастыри. 

Позднее, в 1559 году, пленённый в ходе Ливонской войны в Дерпте лютеранский пастор кирки св. Иоанна Тимон Браккель встретил в Пскове членов «святой, по обстоятельствам места, скрытой и тайной церкви, русских по происхождению и языку», которые оказали ему христианское утешение из Писания, любовь и материальную помощь. К сожалению, большего об этой тайной псковской общине ничего не известно. Вероятно, это могла быть одна из стригольнических церквей, которая пережила Фотиевы гонения и ужасы репрессий, связанные с решением собора 1504 года, и просуществовала в подполье даже до второй половины XVI в. 

Значение стригольнического движения

Благодаря преданности Евангелию стригольники оказывали доброе влияние даже на своих преследователей. Архиепископ новгородский Геннадий запрашивал в монастырях и церквах библейские книги, которые до этого времени существовали на Руси в виде разрозненных списков. «Так как те книги у еретиков все есть», — пишет он, давая понять, что оппоненты ссылаются на них во время споров. Так благодаря «еретикам» началась большая работа по восстановлению библейского текста на славянском языке. Многих списков найти не удалось, и Геннадий был вынужден заново перевести их с латинского и древнееврейского. Результатом этой работы стала так называемая Геннадиевская Библия — первая полная Библия на славянском языке. Впоследствии Иван Фёдоров по её образцу издал в 1581 году первопечатную Библию (экземпляр этого первого тиража хранится в Музее Библии нашего братства). Часть заслуг в возрождении интереса к Библии, в восстановлении, переводе и издании текста принадлежит, несомненно, стригольникам. Они сделали Библию не только предметом благоговейного почитания, но и непосредственным источником благо­говейного действо­вания. 

Акцент на внутреннем благочестии, возвращение к Писанию, отвержение обрядоверия и магизма, исповедание всеобщего священства, ценность личного общения с Отцом Небесным — эти идеи стригольников близки евангельским церквам и сегодня. Российские баптисты считают стригольников своими отдалёнными предшественниками. «Ничто не ново под луною, — говорил ректор Московского университета М. К. Любавский в цикле лекций по древней русской истории, — и в XIV веке мы уже имели своих доморощенных евангелических христиан». 

Почему движение стригольников всё же исчезло? Хотя можно заметить некоторое влияние их идей на последующие движения жидовствующих, старообрядцев-беспоповцев и на богоискание в рамках православия, устойчивого стригольнического наследия не существует. Анализируя такой средневековый феномен, поневоле задаёшься вопросом: почему Бог не сохранил этих искренних верующих, от сердца послушных Писанию? Ведь Церковь никто не сможет уничтожить, даже врата ада не одолеют её!

Частичный ответ на этот вопрос можно найти, во-первых, в убеждении, что формы не вечны. Неизменно только духовное наследие и преемство (вот почему мы помним стригольников сегодня). Во-вторых, нестабильность стригольничества может быть обусловлена его яркой реакционной составляющей. Движение во многом сосредоточилось на критике изъянов официального православия, а значит пошло в негативном русле. Это делало невозможным полноценное развитие его передовых идей и богословия в позитивном ключе. История показывает, что будущее имеют церкви и движения, сосредоточенные на Боге и Его благодати, на Главе Церкви — Христе. 

Даже в тёмные века, когда жестоко расправлялись с инакомыслящими, на Руси вновь и вновь появлялись движения за духовное обновление церкви. Господь, неизменный в Своей любви и верности, дарил вечное спасение тем, кто всем сердцем верил в Него и повиновался Его слову. Подвиг веры стригольников остаётся ярким примером и для нашего поко­ления.