Страсть.

Страсть.

Ровный Кот

Охотились на кабана. Словно чуя надвигающуюся беду, свиньи как сквозь землю провалились, не оставляя после переходов ни следов, ни запаха. Я стоял на номере, на краю пролеска, клином выходящего на меня, посматривал то на оголенный лес, то на убранный грязно-белый лоскут поля с остатками не стаявшего снега, прислушивался к звукам.

Справа от меня раздался выстрел, а через секунду-другую – надрывный крик: «З-а-я-ц!» В метрах сорока от себя увидел русака, бежал он на всех махах, высоко подбрасывал зад, и тут же «нырял» в бурьян. Не мог его заметить и вышедший на кромку леса загонщик. Я выстрелил, не надеясь на удачу, потом второй раз. Заяц все также бежал, не сбавляя скорости, в сторону поля. Что-то заставило броситься за ним вдогонку. Бегу, на ходу нервно вырываю из тугих гнезд патронташа патроны, всовываю в патронник, сожалея, что они снаряжены крупной дробью. «Тебе бы в ближайшие кусты да в спасительный лес, а ты дурень, эвон куда рванул», – говорю, чтобы прикрыть свое головотяпство и оправдаться перед Всевышним. Но заяц не кабан и не лиса, у него свои понятия, как спасать свою жизнь, вот он еще раз мелькнул и пропал из вида. Я уже выбежал на убранное поле подсолнуха, озираюсь по сторонам – нет зайца. «Явно дал пуделя, слава Богу, живехонек серый».

Я бы, наверное, прошел мимо него, затаись он подольше в колее от трактора, но заяц вскочил и бросился наутек. Значит, я не ошибся, подранок, надо добирать. Вновь стреляю и не верю своим глазам, русак уверенно отрастает, но отбежав метров пятьдесят, садится на передых, я за ним и снова стреляю, и снова мажу. И так несколько угонок. Не рад уж беготне, бросить бы этого заговоренного зайца, но нельзя – не жилец косой. Наконец, дробина достает его, и лопоухий тыкается в землю. Взял за уши, провел по кушаку, вылинявший, матерый, настоящий боец. И хорош охотничий трофей, с таким трудом достался, а вот нет радости и все, и нет того чувства благодарности богине охоты Диане, чем полнилась душа прежде. И такая жалость взяла, и будто со стороны увидел, как немолодой мужик гоняется за зайцем, пуляет из двустволки, и будто что-то замкнуло в сознании. Поделился пережитым с приятелем охотником Василием, тот рукой махнул: «Не бери в голову», и тут же рассказал про свою трагикомедию:

– В то утро я опоздал на охоту. Машину бросил у крайней хаты, иду вдоль русла реки. Бригада уже начала загон, слышу, собаки подняли зверя, думаю, встану на перешейке между островами. Гон удаляется в сторону от меня, я по кущам пробираюсь, вдруг слышу за спиной: «Стоять! Положи на землю ружье и два шага назад». Смотрю по сторонам, нигде никого нет. Заросли одни вокруг меня. Ну, думаю, толи «белка» взяла, я тогда выпивал. Опять голос раздается: «Ты что, не понял, я сказал, положи ружье!» Ложу ружье на землю, а сам глазами шарю. Причудилось? Нет, не причудилось, вновь голос: «Еще раз дернешься, увидишь, что будет?» В голове мысли скачут, может, по пьяни, кому-то что-то ляпнул?

«Водка, есть?» – вопрошает этот же голос. В вещмешке водка, говорю, не компостируй мне мозги. Я уже осмелел. Глянул вверх, туды твою мать, Валерка-борода наверху, соорудил лабаз на сосне, и так укрыт в нем, что ну, никак не разглядеть. Он слез, аккуратно приставил ружье: « Давай водку». Выпил мы по чарке, я и говорю ему: «Валера, врезать бы тебе по морде, за твои шутки!» А он: «А че ты дурной ходишь по болотам». Потом отрубил свинячью ляжку, протягивает мне: «Пусть стечет кровь, положи в мешок и шуруй до дому». Это вы, говорит, дураки ноги попусту бьете, ходите, гавкаете, лицензию отрабатываете. А они все около меня пробегают. Один выстрел и туша есть. Допили мы водку, и я с этим мясом поперся домой, вот такая охота получилась».

Не спросил я у Василия, обрадовался он или нет, если так можно сказать, своему охотничьему трофею, ведь как не суди, а досталось ему мясо дикого кабана, да и не с гулянки, с охоты приехал домой. И ладно, что не спросил. Зато услышал о браконьере Валерке. Перед нами предстал яркий индивид со своей философией, выходящей далеко за рамки охоты, а еще стали свидетелями, когда доброе слово охотник-добытчик окрашивается в другой цвет, с иным подтекстом – мясник. Но с одним соглашусь: недремлющая охотничья страсть, будь то браконьер или правильный охотник, присутствует в каждом, не дает спокойно жить.

Страсть… Заглянул в словарь: «Страсть — сильное, доминирующее над другими, чувство человека, характеризующееся энтузиазмом или сильным влечением к объекту страсти».

Надо сказать, само понятие страсть получило широкую разработку еще у философов Древней Греции, позже в мировых религиях. Для Платона страсть скорее негативное, но неизбежное явление. С точки зрения Аристотеля, страсти включают не только вожделение и гнев, но также дружбу, мужество и радость, то есть сами по себе они ни благи, ни злы. Они нейтральны, и их надлежит умеренно и разумно использовать. Согласно православному учению, страсть считается извращённой (искажённой) добродетелью. «Борьба со страстями – одна из главных задач христианина». У католиков: «Страсти сами по себе ни хороши, ни плохи. Они получают моральную оценку только в той мере, в какой они фактически зависимы от разума и воли».

Мой давний приятель Алексей Александрович, с кем встретили не одну утреннюю зорьку, протопали на заячьих охотах не один километр, говорил, что путь к охотничьему трофею лежит через страсть.

-Если уснула в нас мадам страсть – о дичи и помышлять не стоит? – спрашивал я.

-Отчего же, – кусок мяса можно добыть, но вряд ли это сравнимо с истинным наслаждением, дарованное стрелку все той же страстью. – И тут же с грустью замечал, что споры по поводу того, кому принадлежит убитый заяц или упавшая в камыш утка, хоть и неприглядны в среде охотников, но все же – определенный «внутренний двигатель», находящийся в лоне страсти. В свои восемьдесят три Александрыч хорошо выглядит, на здоровье не жалуется, все также ходит на заячью охоту, выхаживая по несколько километров в день.

Но подобное происходит не со всеми. Большинство с возрастом, а чаще в силу психологических причин – отсутствие эмоций, полное равнодушие к трофеям – охладевают к своему увлечению, хотя многие продолжают выезжать на охоту. И это вполне естественно. Для многих сам процесс охоты изменяется, вместо добычи трофеев на чаше весов явно перетягивает эстетическая наполненность, желание понять и осмыслить многообразие окружающей природы, поскольку она совершенней разумного человека.

«Патриарх» русской охоты С.Т. Аксаков, как известно, ружье забросил довольно рано, а свои замечательные книги о рыбалке и охоте издал уже в зрелом возрасте, чему в немалой степени способствовало ведение дневников. Юрий Нагибин в «Дневнике», изданном после смерти, писал: «… Я ужасно инертен и прилипчив к избранному месту. А между тем, старые места в какой-то миг перестают быть источником информации. Ведь мне же не охота важна, а то, что ей сопутствует». С большей уверенностью последние слова можно отнести к писателям охотникам – Юрию Казакову, Остапу Вишне. И не только. Сложные коллизии в своем сознании, относительно охотничьей страсти в цепочке «охота – выстрел – добыча» переживали Л. Толстой, М. Пришвин, И. Тургенев и другие и, как правило, их ментальный уровень брал верх над чувственным.

Приведу выдержку из журнала «Охотник» (№6, за1906 г.): «Охотничья страсть есть исторический пережиток, унаследованный нами от диких предков. Эта страсть не благородная, а лишь облагороженная нами под влиянием усвоенных культурных привычек и взглядов. Если эта страсть, как роковой пережиток, как факт атавизма, не может быть поставлена нам, охотникам, в вину или упрёк, то, с другой стороны, и нам нет повода гордиться нашей облагороженной страстью к убийству».

И нынче в охотничьих газетах, журналах часто доводится читать: «его великое увлечение», «прикосновения к великому таинству охоты!» и т.п. Не лучше ли придерживаться золотой середины. Во-первых, не облагораживать охотничью страсть, тем самым не вызывать в себе гордыню, во-вторых, не быть ее рабом. Иными словами, не создавать в своем энергетическом поле избыточный потенциал, или по Аристотелю – умеренно и разумно ее использовать. Ведь сколько случаев, когда необузданные страстью охотники являлись участниками трагедий: друг убивал друга, или брат – брата, по неосторожности, приняв при плохой видимости за дикое животное.

Бывает, вижу на коллективных охотах молодых охотников: крутые машины, дорогие ружья, брендовые одежды, но поражает порой элементарное незнание объекта их страсти, душком попахивает и от разговоров, а то и действий, пронизанных откровенным жлобством. К счастью, такие примеры не носят повального характера. Читаю у Дриянского в «Записках мелкотравчатого» (речь идет о посвящении автора в псовые охотники): «… а Бацов, навешивая рог на плечи, горячо обнимал меня и приговаривал: «Нет, ты, брат, не шути с этим! Это дело важное; теперь ты сам – человек настоящий…» – и прочее». Согласитесь или нет, но, думается, и охота – своеобразная школа жизни. Что до автора книги Дриянского, – провести осень, начало зимы в отъезжем поле, усвоить тонкости и секреты псовой охоты, показать себя надежным в кругу товарищей – не пустой звук, это не за взятку сдать охотминимум. Отсюда, вполне закономерна высокая оценка: «теперь ты сам – человек настоящий».

А мне слышится: «Теперь ты наш человек, теперь мы до конца связаны с тобой одной, но пламенной страстью». И вновь почему-то вспоминается тот случай с зайцем…

 

 




Report Page