Страшные истории с Реддита №15 (страница 3)

После Полуночи

Моя семья утверждает, что там стена, хотя я вижу дверь. И я начинаю думать, что они не врут — они просто пытаются меня защитить.

Ладно, я не знаю, куда еще это выложить. Друг рассказал мне об этом месте, сказал, что здешние люди более восприимчивы к странностям, чем остальные. Мне нужно выговориться, записать всё это, потому что мне кажется, что я либо схожу с ума, либо попал в очень серьезную передрягу. А может, и то, и другое сразу.

Все началось — или, точнее, я впервые это заметил — когда мне было около шестнадцати. Всю жизнь мы прожили в одной и той же квартире. Старый довоенный дом: толстые стены, высокие потолки и планировка, которую словно проектировал человек, ненавидящий прямые линии. Моя комната находилась в конце длинного узкого коридора, ответвляющегося от гостиной. Это всегда была самая темная часть квартиры, где света потолочной лампы вечно не хватало.

В самом конце этого коридора, сразу за дверью моей спальни слева и маленьким чуланом справа, была глухая стена. Или, по крайней мере, там должна была быть глухая стена.

Но только не для меня. Для меня там была дверь.

Она не была какой-то вычурной или жуткой. Наоборот, и это пугало даже больше. Простая деревянная дверь с плоской филенкой, покрашенная той же дешевой грязно-белой краской, что и всё остальное в доме. Но она была неправильной. Косяк чуть уже, чем нужно, латунная ручка чуть более тусклая по сравнению с остальными. Она здесь не вписывалась. Я знал с той глубокой, инстинктивной уверенностью, которую невозможно объяснить словами: если измерить здание снаружи, а потом нашу квартиру внутри, обнаружится неучтенное пространство. Пустота размером с комнату.

В первый раз, когда я попытался её открыть, мной двигало простое любопытство. Я шел к себе в комнату и просто... замер перед ней. Моя рука потянулась вперед, пальцы обхватили прохладный, гладкий металл ручки. Она была реальной. Я чувствовал её твердость своей ладонью.

Не успел я её повернуть, как голос мамы прорезал тишину из кухни: — Милый? Ужин почти готов. Что ты там делаешь?

— Иду, — крикнул я в ответ, не убирая руки с ручки.

Я услышал её шаги, мягкое шарканье тапочек по паркету. Она завернула за угол, и улыбка исчезла с её лица на долю секунды. Это был взгляд, полный бесконечной, глубокой усталости. — Что ты делаешь? — тихо спросила она. — Просто интересно, что там внутри, — сказал я, кивая на дверь. — По-моему, я никогда не видел её открытой.

Она медленно моргнула. — Не видел открытым что, милый? — Эту дверь.

Она проследила за моим взглядом, её глаза остановились на том месте, где лежала моя рука. Она посмотрела на меня, потом на стену, потом снова на меня. В её выражении читалось болезненное замешательство — так смотрят на любимого пса, который вдруг разучился ходить. — Ты стоишь перед стеной, — сказала она мягко, но твердо. — Пойдем. Давай есть. Ты, наверное, устал.

Она не стала ждать ответа. Просто развернулась и ушла. Я постоял еще мгновение, моя рука зависла в воздухе там, где только что была дверная ручка. Я оглянулся. Она все еще была там. Дверь, косяк, ручка. Я видел тонкие трещинки на краске. Я снова потянулся вперед, и мои пальцы скользнули по холодной шершавой штукатурке. Дверь исчезла. Там была только стена.

Я тряхнул головой, по шее пробежал холодный пот. Закружилась голова. Должно быть, мне показалось. Может, стресс в школе. Я пошел на кухню, поужинал, и больше никто об этом не вспоминал.

Но это продолжалось.

Я шел по коридору, и она была там. Я ловил её краем глаза. Иногда я останавливался и смотрел в упор, пытаясь силой мысли заставить её остаться, доказать, что я не сошел с ума. Но как только я пытался сфокусироваться, по-настоящему взаимодействовать с ней, кто-то вмешивался.

Моя младшая сестра была самой прямолинейной. Однажды днем я стоял и просто смотрел на неё, сердце колотилось в груди. Сестра пронеслась по коридору с телефоном в руке. — У тебя все впорядке? — спросила она, даже не поднимая глаз. — В смысле? — Ты вечно это делаешь. Стоишь тут как маньяк, пялишься в стену. Это странно. — Это не стена, — прошептал я едва слышно. — Это дверь.

Она наконец оторвалась от экрана с выражением искреннего раздражения. — Ой, всё. Ты загораживаешь проход. Она протиснулась мимо, задев меня плечом, и скрылась в своей комнате. Я оглянулся. Дверь была на месте, массивная и безмолвная.

Но хуже всего реагировал папа. Это было не замешательство, как у мамы, и не раздражение, как у сестры. Это был глубокий, тихий гнев. Гнев, который, казалось, скрывал что-то другое.

Однажды ночью я не мог уснуть. В квартире было тихо, все спали. Я выскользнул из комнаты и пошел по коридору. Лунный свет из гостиной едва добивал сюда, отбрасывая длинные искаженные тени. И в этом полумраке дверь казалась реальнее, чем когда-либо. Мне казалось, я чувствую запах пыли и затхлого воздуха, который прятался за ней.

Я глубоко вздохнул и потянулся к ручке. Мои пальцы были в дюйме от неё, когда из темноты за моей спиной раздался его голос. — Не смей.

Я резко обернулся. Отец стоял в другом конце коридора, просто силуэт на фоне слабого света. Я не видел его лица. — Я просто... — Иди спать, — сказал он. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но в нем была тяжесть, от которой у меня кровь застыла в жилах. — Там для тебя ничего нет. — Но я вижу её, — взмолился я, голос сорвался. — Пап, здесь дверь. — Здесь стена, — отрезал он и сделал шаг вперед. — Ты устал. Твой разум играет с тобой злую шутку. Иди спать. Немедленно.

Я не стал спорить. В его тоне было что-то такое, что давало понять: это не обсуждение. Я юркнул обратно в комнату и лежал в кровати, дрожа всем телом. Я никогда не видел его таким. Это не было похоже на отца, отправляющего сына в постель. Это было похоже на охранника, отгоняющего заключенного от периметра.

Именно тогда я начал слышать звуки.

Сначала они были такими тихими, что я думал на трубы или соседей сверху. Мягкое царапанье, как будто мышь скребется за штукатуркой. Но звук всегда исходил из одного и того же места. Из-за двери.

Потом скрежет стал более неистовым. Более... осмысленным. Словно ногти, сдирающие дерево. Я лежал без сна, прижавшись ухом к стене своей спальни, пытаясь понять, что это. Я говорил себе, что это крысы. Большие крысы. Но я знал, что это не так.

Однажды вечером, когда я делал уроки, я услышал это. Голос. Приглушенный, неразборчивый, но безошибочно человеческий. Плач. Короткое, отчаянное всхлипывание, которое резко оборвалось. Я вылетел из-за стола и выбежал в коридор. Дверь была там, резко белая в тусклом свете. Я прижался к ней ухом, меня трясло.

Тишина.

— Вы слышали?! — крикнул я, мой голос эхом разлетелся по квартире. Мама появилась из гостиной с книгой в руке. — Слышали что, дорогой? Ты кричал. — Плач! Он доносился отсюда! — Я хлопнул ладонью по плоской поверхности двери.

Она вздохнула, на лице снова появилось то же усталое выражение. — Там нет никакого «отсюда». С той стороны стены квартира мистера Хендерсона. Ему девяносто лет. Может, у него работал телевизор. — Это не было похоже на телевизор! — настаивал я. — Звучало так, будто кому-то больно.

Подошел папа и встал рядом с ней. Он смотрел мимо меня, на стену, желваки на его скулах ходили ходуном. — Прекрати это, — сказал он тихо. — Ты пугаешь мать. — Я не пытаюсь никого пугать! Я говорю вам то, что слышал!

После этого звуки стали чаще. Мольбы стали отчетливее. «Помоги мне», — шептал голос, тонкий, дребезжащий, который, казалось, просачивался сквозь дерево. — «Пожалуйста, здесь так темно». Иногда это был мужской голос, иногда женский. Иногда казалось, что это ребенок.

Я был единственным, кто это слышал. Я пытался записать на телефон, но получал только статический шум и низкий гул здания. Я превращался в призрака в собственном доме. Я похудел. Перестал разговаривать за ужином. Большую часть времени проводил в комнате в наушниках, пытаясь заглушить шепот из конца коридора.

Семья начала обращаться со мной как с хрустальной вазой. Они говорили мягкими, успокаивающими тонами. Мама оставляла еду у моей двери. Сестра перестала надо мной подшучивать и просто... избегала меня. Они ходили вокруг меня на цыпочках, и это душило. Они думали, что я схожу с ума. Я и сам начинал им верить.

Переломный момент наступил через несколько лет, когда я приехал домой после первого курса колледжа. Я думал, что отъезд поможет, что расстояние перезагрузит мой мозг. Но стоило мне войти в тот коридор, и она была там. Дверь. Словно она ждала меня. И в ту ночь звуки были хуже, чем когда-либо. Это был уже не шепот. Это был крик. Высокий, тонкий визг чистого ужаса, который длился и длился.

Я выскочил из комнаты, зажав уши руками. — Вы что, не слышите? Господи, да как вы можете этого не слышать?!

Родители были в гостиной, смотрели телевизор. Звук телевизора полностью тонул в криках в моей голове. Отец встал, лицо его было бледным. Мама беззвучно плакала. — Заставь это прекратиться! — умолял я, слезы текли по лицу. — Папа, пожалуйста, ты должен что-то сделать!

Он подошел ко мне тяжелой походкой. Положил руки мне на плечи, хватка была железной. Он посмотрел мне прямо в глаза, и его собственные глаза были наполнены страшной, знакомой болью. — Послушай меня, — сказал он хриплым голосом. — Ты должен быть сильным. Ты должен игнорировать это. Просто... заблокируй это. — Я не могу! Это слишком громко!

И тогда он произнес слова, которые изменили всё. Он наклонился ближе, переходя на резкий шепот, его глаза горели отчаянием, которого я никогда раньше не видел. — Я знаю, — процедил он. — Тебе слышно громче, чем было твоему деду.

Крики в моей голове стихли. Мир погрузился в тишину. — Что? — выдохнул я.

Он понял, что сказал. Сила покинула его руки, он отшатнулся, лицо стало пепельным. — Я... я не хотел... — Что ты имел в виду? — потребовал я, наступая на него, пока он пятился. — Как это было у деда?

Мама уже рыдала в голос. — Не надо, — умоляла она отца. — Пожалуйста, не надо. — Дедушка умер от сердечного приступа, — сказал я, слова отдавали пеплом во рту. — Ты всегда мне так говорил.

Отец не смотрел на меня. Он уставился в пол, плечи поникли в поражении. — Это упрощенная версия.

Словно прорвало плотину. Я преследовал его несколько дней. Я не давал ему покоя. Эта единственная фраза подтвердила все мои переживания. Я не сумасшедший. Это реально. Это уже случалось раньше.

Наконец, он сломался. Он отвел меня в маленькую пыльную кладовку в задней части квартиры, забитую старыми налоговыми декларациями и сломанной техникой. Из самой глубины, из-под груды изъеденных молью одеял, он вытащил небольшой деревянный сундук. — Твоя бабушка отдала мне это после его смерти, — сказал он пустым голосом. — Она велела мне сжечь это. Я так и не смог.

Внутри лежали вещи моего деда. Старые фото, медаль за службу, какие-то письма. А на дне — тонкий дневник в кожаном переплете. Он принадлежал его старшему брату, моему двоюродному деду. Человеку, о котором никто и никогда не говорил.

Я забрал дневник к себе и открыл его. Первые страницы были датированы временем сразу после Второй мировой. Он писал о возвращении домой, о поиске работы, о жизни с родителями и младшим братом — моим дедом — в этой самой квартире.

Ранние записи были нормальными. Он писал о городе, о девушке, которая ему нравилась, о недопонимании с семьей. Затем тон начал меняться. Он упомянул коридор.

12 октября. Странный сквозняк в конце коридора, за комнатой брата. Мама говорит, что это просто старый дом оседает, но ощущение... специфическое. Тянет из двери, которой я раньше не помнил. Простая, белая. Судя по планам здания, которые отец хранит в кабинете, она никуда не ведет.

У меня кровь застыла в жилах. Я продолжил читать.

29 октября. Сегодня пытался открыть дверь. Брат остановил меня. Он засмеялся и спросил, почему я пытаюсь пройти сквозь стену. Когда я посмотрел снова, он был прав. Там была только штукатурка. Но я знаю, что я видел. Мне не показалось. Он молод, он невнимателен. Но я её видел.

15 ноября. Начались звуки. Скрежет. Я думал, крыса, но звук слишком ритмичный. А прошлой ночью... голос. Женщина, кажется. Плакала, звала на помощь. Я спросил отца, слышал ли он, и он пришел в ярость. Велел мне больше не ходить в тот конец коридора. Он выглядел испуганным.

Записи становились всё более беспорядочными. Почерк, когда-то аккуратный, превратился в лихорадочные каракули. Он описывал тот же шепот, те же мольбы о помощи. Он писал об отрицании семьи, о том, как они настаивали, что он болен, что война повредила его рассудок.

7 декабря. Они думают, я безумен. Они говорят обо мне, когда думают, что я не слышу. Хотят меня упечь куда-то. Но я не безумен. В той комнате кто-то заперт. Я слышу их каждую ночь. Они умоляют выпустить их. Как моя собственная семья может быть настолько жестокой, чтобы оставить кого-то страдать вот так? Это они безумны, не я.

21 декабря. Теперь так громко. Крики. Они не прекращаются. Я не могу есть. Не могу спать. Мой брат — мой родной брат — смотрит на меня с жалостью. Он не слышит. Он не понимает. Только я могу им помочь. Ручка такая холодная. Но я знаю, что должен сделать.

Последняя запись состояла всего из нескольких слов, написанных с таким нажимом, что ручка порвала бумагу.

23 декабря. Я должен выпустить их.

Ниже лежала вырезка из газеты, пожелтевшая и ломкая, вложенная под заднюю обложку дневника. Короткая заметка. В ней говорилось, что мой двоюродный дед был помещен в государственную лечебницу после приступа острого психоза, во время которого он напал на стену в родительской квартире с молотком, утверждая, что «освобождает узников». Он умер в этой лечебнице тридцать лет спустя.

Я закрыл дневник, руки тряслись так сильно, что я едва мог его держать. Я вышел в гостиную, неся его как бомбу. Отец сидел на диване, обхватив голову руками. Мама сидела рядом, обнимая его за плечи. Они подняли глаза, когда я вошел. Они уже знали.

— Это не болезнь, — сказал я мертвым голосом. — Ведь так?

Отец наконец посмотрел на меня, его лицо было маской скорби. — Нет, — сказал он. — Это хуже. Это... некая сущность. Бремя. Оно цепляется к одному человеку в нашей семье, в каждом поколении. Кажется, оно выбирает сыновей. Оно выбрало моего дядю. Выбрало моего отца. А теперь... оно выбрало тебя.

Он рассказал мне всё. Сказал, что его отец, мой дед, тоже видел дверь. Слышал звуки. Но, увидев, что случилось с его братом, он выбрал другой путь. Он провел всю жизнь, игнорируя это. Он много пил. Был холодным, отстраненным человеком. Он жил в состоянии постоянного управляемого ужаса, ведя битву, которую никто другой не мог видеть. Стресс, сказал папа, вот что на самом деле его убило. Не инфаркт. Жизнь под аккомпанемент криков за дверью просто... износила его тело.

— Это паразит, — прошептал отец, умоляюще глядя на меня. — Он питается вниманием. Чем больше ты фокусируешься на нем, чем больше слушаешь, тем сильнее он становится. Тем громче звучит. Твой двоюродный дед пытался бороться, открыть дверь. Это погубило его. Твой дед игнорировал это, и это отравило его изнутри. Мне... мне повезло. Меня пронесло. Я никогда не видел её. Никогда не слышал. Всё, что я мог, — это смотреть, как страдает мой отец, и молиться, чтобы это не пришло с моим сыном.

Тут он сломался, выплескивая страх и вину, копившиеся всю жизнь. — Ты должен быть сильнее их, — рыдал он. — Ты должен жить своей жизнью так насыщенно, так громко, чтобы заглушить это. Ты должен забыть, что этот коридор вообще существует. Пожалуйста. Ты должен стать тем, кто уморит его голодом. Позволит ему умереть. Просто живи и не оглядывайся.

Я выслушал всё это. Я слышал его слова, видел его слезы. И часть меня, логичная, образованная часть, отвергла всё. Проклятие? Фамильный паразит? Звучит как сюжет из фэнтези. Более правдоподобное объяснение было куда проще и, по-своему, печальнее. У двоюродного деда было тяжелое психическое расстройство. Травма от этого создала общую иллюзию, часть семейного фольклора, передаваемого через страх и внушение. У моего деда, вероятно, были свои проблемы, а тревожность отца вылилась в это защитное, паническое отрицание. А я? Я просто следующий в очереди мужчин с генетической предрасположенностью к шизофрении.

Именно в это я и решил поверить. Это был единственный здравомыслящий вариант.

Я сказал им, что мне нужно уехать. Не от них, а из квартиры. Из этой обстановки. Мне нужно было начать с чистого листа, в месте без истории, без темных коридоров. Папа спорил, умолял остаться там, где он сможет «помочь», но я знал, что не могу. Остаться — значило признать, что проклятие реально. Уехать — значило выбрать рассудок.

Я нашел хорошую работу в городе за тысячу миль от дома. Переезд прошел как в тумане из коробок и прощаний. В последний раз, когда я видел отца, он обнял меня так крепко, что я едва мог дышать. «Будь сильным, — прошептал он мне на ухо. — Не слушай».

Моя новая квартира совсем не похожа на старую. Это современная высотка. Четкие линии, много естественного света, всё абсолютно новое. Первые два месяца всё было идеально. Было тихо. Блаженно, чудесно тихо. Я спал всю ночь напролет впервые за много лет. Я начинал чувствовать себя нормальным. Я был убежден, что сделал правильный выбор. Я сбежал от семейного безумия.

Прошлой ночью я закончил распаковывать последние коробки. Я обустроил кабинет во второй спальне. Было поздно, и я шел из кабинета на кухню, чтобы выпить воды.

Основная гостиная имеет открытую планировку, но есть короткий коридор, ведущий в спальню и ванную. Это маленькое, функциональное пространство. Чистый холст.

И в конце этого коридора, там, где должна быть сплошная, безликая стена, есть дверь.

Я замер как вкопанный, стакан выскользнул из руки и разбился об пол.

Это та же самая дверь. Точно та же. Простая, с плоской филенкой, покрашенная в чуть более яркий белый цвет, который не совсем совпадает с остальной отделкой. Та же потускневшая латунная ручка.

Дело было не в квартире. Дело никогда было не в квартире. Дело во мне. Я привез её с собой.

Я стоял там, кажется, целую вечность, босые ноги в дюймах от битого стекла, глаза прикованы к невозможной двери. Слова отца эхом отдавались в голове. Оно цепляется к одному человеку.

Телефон завибрировал в кармане. Отец. СМС. Просто проверяет. Всё в порядке?

Я не мог ответить. Я не мог пошевелиться.

Медленно, дрожа всем телом, я сделал шаг вперед. Потом еще один. Я встал перед ней, перед невозможной архитектурой моего личного ада. Я чувствовал слабый холодный сквозняк, тянущий из-под неё. Отец умолял меня быть сильным, игнорировать это, жить своей жизнью и заморить тварь голодом. Дневник моего двоюродного деда доказал цену попытки бороться с этим.

Но они никогда не рассматривали третий вариант. Не бороться, не игнорировать.

Принять.

Я наклонился вперед, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Я прижался ухом к гладкому, прохладному дереву.

Сначала была только тишина. Глубокая, полная тишина, которая нервировала больше любого крика. Я задержал дыхание, прислушиваясь.

И тут я услышал это. Слабый скрежет. И шепот, настолько близкий, словно он был с обратной стороны моей собственной кожи.

— Помоги мне.

Отец хотел, чтобы я был достаточно сильным, чтобы не замечать этого. Мой дед тоже обладал такой силой, но она его погубила. А вот мой двоюродный дед, напротив, боролся изо всех сил, и это его сломило.

Я не уверен, насколько я силен. Единственное, что мне ясно: впервые в жизни у меня нет никого, кто бы мог меня остановить.

Источник