Страшные истории с Реддит №14
После ПолуночиОна исчезла в закрытой ванной
Что случилось с моей женой?
Я уже не знаю, куда ещё обратиться. Полиция бесполезна, семья считает, что я сошёл с ума… и я начинаю им верить. Мне нужно понять, случалось ли что-то подобное с кем-то ещё.
Начну с фактов. Мою жену зовут Клара. 29 лет, невысокая, чуть полноватая, с длинными темно-каштановыми волосами и самыми яркими синими глазами, какие вы только можете представить. Она пропала вечером 18 октября. Последний раз я видел её, когда она пошла в ванную принять душ в 19:30. Я сидел в гостиной — оттуда дверь в ванную видно идеально.
Она так и не вышла.
И нет, она меня не бросала. Мы были счастливы. Она была впечатлительная, тревожная, но счастливая. Она всегда опиралась на меня. Поэтому всё это просто… невозможно.
А началось всё за пару недель до её исчезновения — с раковины.
Я работал за ноутбуком, когда услышал, как она резко ахнула на кухне.
— Майкл? Иди сюда, пожалуйста…
Честно говоря, я раздразился. Она ведь не работала, просто мыла посуду. Захожу — а она стоит, руки в мыльной воде, и смотрит в раковину.
— Мне… мне показалось, что в воде кровь, — сказала она.
Я посмотрел. Вода стекала в слив с лёгким розоватым оттенком.
— Кетчуп, Клара. Мы же пиццу ели. Успокойся. Ты вечно всё придумываешь.
Она сделала то самое выражение лица — когда понимает, что я прав, но ей страшно признать, что ошиблась.
— Наверное, ты прав… Просто показалось таким тёмным.
Я вернулся к ноутбуку, решив, что вопрос закрыт.
Но на следующий вечер снова:
— Майкл… Пожалуйста. Оно опять здесь.
Я тяжело вздохнул и пошёл. В раковине действительно стояла какая-то красновато-бурая жижа. Признаться, меня это слегка напрягло… но логичное объяснение лежало на поверхности.
— Это ржавчина, милая. Старые трубы. Я вызову сантехника.
Она сразу облегчённо выдохнула.
— Ржавчина… ну конечно. Я глупышка.
Я так и не вызвал сантехника. Забыл. Работа, дела… и я снова подсел на Vampire Survivors — времени ни на что не хватало.
Потом «ржавчина» появилась в душе. Она закричала — коротко, резко. Я поставил игру на паузу. Через минуту вода выключилась.
— Ты в порядке? — крикнул я.
Она вышла белая как мел.
— Это в душе, Майкл. Там кровь. Она поднялась из слива.
— Те же трубы. Всё та же ржавчина. Не переживай, — сказал я, возвращаясь к игре. — Соседи сливают воду — давление скачет. Это не кровь.
— Сантехник…
— У меня запись на пятницу, — соврал я.
Собирался позвонить. Честно.
Так и не позвонил.
Жижа появлялась снова и снова — в раковине, в душе, один раз даже в унитазе. Каждый раз она смотрела на меня своими огромными глазами, ожидая, что я всё объясню. И я объяснял. Говорил о ржавчине, освещении, осадке. Я же мужчина в доме. Я должен был её успокаивать.
18 октября она пошла в душ. А я фармил золото.
Через два часа понял, что вода всё ещё течёт. Непрерывно.
— Клара? Ты весь кипяток израсходуешь! — крикнул я.
Тишина.
Прошло ещё полчаса. Я доиграл раунд. И тишина за дверью стала… тяжёлой.
— Клара? — повторил я.
Никакого ответа.
Меня охватил ледяной страх. Я представил, что она поскользнулась, ударилась… больница, бумажки — мне стало дурно.
Я постучал. Тишина. Дверь была заперта — обычное дело, она любила приватность.
Я выбил дверь.
Ванная была полна пара. Душ работал. Занавеска закрыта.
Клары не было.
Полотенце висело на месте — сухое.
Окна нет. Вентиляция маленькая.
Я сидел в гостиной в трёх метрах от двери. Ни разу не вставал. Она физически не могла пройти мимо.
Полиция… посмеялась. Записали заявление, бегло осмотрели дом.
— Уверены, что у вас не было проблем в отношениях? — спросил сержант, даже не глядя на меня.
— Нет! И кровь! — сорвался я.
— Кровь?
— Не как на месте преступления… Но в трубах. Она её видела. Неделями!
Они переглянулись. Типичный взгляд «перед нами псих».
— Сэр, — сказал он тоном воспитателя детского сада, — это похоже на ржавые трубы. Очень распространённая вещь. Она появится.
Они ушли. А я начал думать, что схожу с ума.
Вчера я впервые сам помыл посуду. Раковина была полной. И вдруг я услышал… влажный, булькающий кашель из слива.
Я наклонился.
Это не ржавчина.
Это густое. Тёмное. Пахнет медью и чем-то гнилым.
ЭТО она видела. А я говорил, что она выдумывает.
Не знаю, что на меня нашло — я сунул руку внутрь. Хотел найти причину. Хоть что-то.
И там… что-то было. Тёплое. Склизкое. Живое. Оно засосало мою руку, будто слив пытался её удержать. Я вспомнил, что если кто-то случайно нажмёт кнопку измельчителя — мне конец.
В этот момент я услышал протяжный рёв мотора, свист лопастей — я дёрнулся, думая, что это измельчитель включился. Это был просто сосед со своей газонокосилкой.
Но я уже был в панике и рванул руку изо всех сил.
И вырвал.
Рука была вся измазана в тёмной слизи. А в ладони… на куске волокнистого мяса… лежало нечто.
Голубой глаз.
Яркий, как сапфир.
Глаз Клары.
Полиция не отвечает. Сантехник сказал, что трубы чистые. Я сижу в тишине. И слышу только бульканье.
Оно теперь в каждой комнате.
За каждой стеной.
Вы… тоже его слышали?
Источник удален
Внимание: неопознанный пассажир на борту
Я много раз ездил поездом из Делавэра в Вашингтон. Отправление в 19:53, прибытие в 21:36. Билеты дешёвые, вагон в это время почти пустой — идеальная поездка.
Этот вечер ничем не отличался. Я занял своё любимое место у окна и читал, пока поезд мягко покачивался.
Минут через двадцать после отправления вдруг включилась громкая связь:
— Внимание. На борту обнаружен неопознанный пассажир.
Я поднял голову.
Что?
Неопознанный пассажир?
Я огляделся. В вагоне была только одна женщина средних лет, сидевшая в нескольких рядах позади. Она тоже смотрела вверх, растерянная.
Звук был странный. Не обычный хриплый мужской голос электропоезда, а женский — монотонный, будто синтезированный.
Это что, объявление о маньяке? — похолодел я.
Но тогда они бы сказали спрятаться, вызвать полицию…
Это больше напоминало объявление про безбилетника.
Я посмотрел на табло в начале вагона. Там вместо следующей станции бежала строка:
НЕОПОЗНАННЫЙ ПАССАЖИР
НЕОПОЗНАННЫЙ ПАССАЖИР
Оранжевые буквы дёргались, мерцали.
Может, ошибка системы? Глюк?
Я написал девушке:
«В поезде объявили, что на борту какой-то неопознанный пассажир. Это же бред? Стоит выйти?»
Она ответил почти сразу:
«Что за фигня? Да, выйди на всякий случай. Где ты?»
По карте я увидел — через пару минут будет станция Абердин. Я схватил сумку.
Скорее всего это сбой. Но рисковать — последнее дело.
Я повернулся выйти в проход — и тут передо мной стояла та самая женщина сзади. Я вздрогнул, ударившись головой о багажную полку.
— Извините, не хотела испугать… Но вы знаете, что происходит?
— Понятия нет, — ответил я. — Я выйду на следующей.
Она быстро вернулась за вещами, а я вышел в тамбур. Под ногами дребезжала металлическая решётка. За окном — абсолютная темнота и одинокий огонёк вдалеке.
Женщина вышла следом, прижимая сумку к груди:
— Мне завтра утром на свадьбу дочери… Мы только помирились… Если я опоздаю…
Я глянул через окошко в следующий вагон. Там был только один мужчина. Виднелась лишь макушка. Он не собирался выходить. Даже не двигался.
Может, мы и правда накручиваем себя?
Но мама учила меня: если что-то кажется неправильным — уходи. Сразу.
Поезд замедлялся. Вдали замелькали огни станции. Я склонился ближе к окну.
Платформа…
Низкое кирпичное здание…
Табличка Станция Абердин…
Мы проехали мимо.
— Мы… мы проскочили, — сказал я.
— Что? Как?!
Я только открыл рот, как вновь включилась связь:
— Просим пассажиров оставаться в своих первоначальных вагонах до конца поездки. Спасибо.
Тот же ровный женский голос.
— Что за… — прошептала женщина.
Я посмотрел в соседний вагон. Мужчина там всё так же сидел.
Но… его голова едва заметно болталась. Вяло. Нестабильно.
Как у…
— Нам нужно обратно! — выдохнул я.
Мы ворвались обратно в наш вагон. Женщина побледнела:
— Он… он что, был…
— Похоже на то, — с трудом выдавил я.
Над дверью табло сменилось:
ОСТАВАЙТЕСЬ В СВОЁМ ВАГОНЕ
ОСТАВАЙТЕСЬ В СВОЁМ ВАГОНЕ
ОСТАВАЙТЕСЬ В СВОЁМ ВАГОНЕ
Я вызвал 911. Мы заговорили одновременно:
— Мы в поезде! —
— Человек… кажется… мёртв… —
— Поезд не останавливается! —
— Только что проскочили Абердин! —
Оператор пообещала помощь. Но как? Если машинист не останавливает поезд, что полиция сделает? Поставит заграждение? Рискуя убить всех?
— Прыгать нельзя? — спросил я хрипло.
— На такой скорости — нет, — сказала женщина.
Лампы над головой моргнули — и погасли.
— Чёрт! — выдавил я.
Вагон освещало только оранжевое табло впереди:
ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТАХ
ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТАХ
ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТАХ
Женщина дрожала.
— Мы можем спрятаться. Пока свет выключен — у нас больше шансов.
Мы пролезли к задним сиденьям, где были лавки друг напротив друга. Там мы забились под них, в узкое пространство. Тесно, больно, душно — но хоть какая-то защита.
Хотя…
Если оно нас найдёт — мы зажаты. Без выхода.
Мы лежали так вечность. Пот стекал по лицу, ноги немели. Потолок дрожал над головой.
И вдруг — скрип двери.
Нет.
Пожалуйста, нет.
Тяжёлые шаги. Медленные. Осторожные.
Шаг ближе.
Ещё.
Передо мной остановился мужской чёрный кожаный ботинок. В оранжевом свете он блестел… как будто мокрый.
Иди мимо… Пожалуйста…
Шаг.
Ещё.
Дверь впереди открылась. И закрылась.
Мы выдохнули почти одновременно. Я повернулся к женщине — она плакала.
— Он ушёл. Всё… — начал я шептать.
Но она не слушала. Она смотрела мимо меня.
Я медленно повернул голову.
И увидел.
В окне двери — лицо.
Прижатое к стеклу.
Запотевшее дыханием.
Это не человек.
Чёрные, бездонные глаза.
Белая, мертвая кожа.
Длинные тёмные волосы.
И табло моргало новым сообщением:
НЕ БЕГИТЕ
НЕ БЕГИТЕ
НЕ БЕГИТЕ
Женщина вылезла из своего укрытия.
— Нет! — прошипел я, но она уже давила кнопку «открыть».
Дверь открывалась мучительно медленно.
В этот момент в противоположном конце вагона открылась другая дверь.
Быстрые шаги.
Несинхронные. Дикие.
Я увидел босые ноги — и босые руки, которыми оно бежало по ковру.
Оно пронеслось мимо меня. В следующий вагон. За секунду.
Женщина успела только вскрикнуть.
Потом — тишина.
Я закрыл рот рукой, чтобы не заплакать вслух.
Дверь снова открылась.
На ковёр легли белые, липкие от крови руки.
Потом — ступни.
Оно ползло на четвереньках, рывками, словно паук.
Остановилось передо мной.
Опустило голову вниз, волосы соскользнули, почти цепляя моё лицо.
Я видел бледный лоб. Прядь за прядью.
Но не лицо.
Оно ждало.
Дышало. Пронзительно. Дрожащее, сиплое дыхание.
Капля крови упала на его руку.
Но оно не посмотрело на меня.
С резким скрипом оно поднялось.
Исчезло.
Когда свет наконец включился, я дрожал как в лихорадке.
— Следующая станция: Юнион.
Я ждал, пока поезд окончательно остановится, и только потом выполз из-под сиденья. Вышел на платформу — едва держась на ногах.
Никто больше из моего вагона не вышел.
А уже в здании вокзала я заметил…
На моём запястье запутался длинный чёрный волос.
И кожа под ним была красной, вздутой, будто ожог — везде, где этот волос касался меня.
Источник
Домой пришла чужая
Пятнадцать лет назад я подобрал на улице бездомную кошку, пытаясь хоть как-то справиться с горем. И вот что странно — за все эти годы она не постарела ни на один день.
Меня зовут… ну, неважно. Главное — то, что я наконец решился это рассказать. Больше десяти лет я повторял эту мысль про себя, но никогда не мог написать или вслух произнести. Люди начинают переживать за твою голову, когда ты говоришь о призраках. А когда говоришь, что живёшь с одним из них — тем более.
Но мне уже тридцать шесть. Я живу спокойно, стабильно, и прошло достаточно времени, чтобы взглянуть на прошлое трезво. И я должен это записать. Потому что сегодня утром я посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел — и понял: отрицать правду просто невозможно.
Чтобы понять, что у меня есть сейчас… нужно понять, что я потерял.
Пятнадцать лет назад мне был двадцать один год. Я жил в маленькой, холодной квартирке в Монреале со своей девушкой — Марианной. Мы были молоды, влюблены по уши и вечно на мели. Она была абсолютной противоположностью мне: громкая, живая, с этим её заразительным смехом и нереально голубыми глазами.
Она была моим якорем. До той ночи, когда я позволил ей уехать злой.
Ссора была глупейшая — как и все самые трагичные. Деньги. Мы не добирали на аренду, а она потратила лишнее на билеты на концерт ко дню моего рождения. Я должен был быть благодарным… но я взорвался. Накричал. Сказал, что она безответственная, что ей плевать на наше будущее.
Последнее, что я сказал: «Просто уйди. Я не могу на тебя сейчас смотреть».
И она ушла. Схватила ключи, глаза полные слёз… хлопнула дверью.
Через два часа в дверь постучала полиция. Гололёд на трассе. Она не справилась с управлением, машину вынесло через ограждение. Смерть на месте.
Следующие недели — сплошная серая пустота. Я почти не ел, толком не спал. Просто лежал в нашей кровати, глядя на пустое место рядом, слушая, как исчезает запах её ванильного шампуня с подушки.
Вина давила так, будто на груди лежала каменная плита. Я убил её — я был в этом уверен. Если бы не накричал… она была бы дома. Жива.
Вот тогда всё и началось.
Сначала — странные мелочи. Возвращаюсь домой — рамка с фото лежит лицом вниз. Шкафчики на кухне открыты настежь. В квартире холодно, как в морозилке, хотя батареи гремят на полную.
И я… я не чувствовал страха. Только надежду.
«Марианна? Это ты?» — шептал я в темноте.
Я думал, что она вернулась. Что хочет сказать, что всё в порядке.
Но атмосфера в квартире была не утешающей. Она была тяжёлой. Неправильной. Как воздух перед бурей.
Через три недели всё стало агрессивным.
Однажды я ставил чайник на плиту. И тут ручка конфорки сама провернулась с минимального на максимум. Газ вспыхнул факелом. Я отскочил, а кружка на сушилке вдруг сорвалась и швырнулась в стену рядом с моей головой, разлетевшись осколками.
«Марианна? Пожалуйста… прости…» — рыдал я.
Я думал, она злится. Что застряла здесь. Что я заслужил её гнев.
Но становилось хуже.
Ночами я просыпался в три часа — ровно в три — от тяжёлого, влажного дыхания прямо у моего уха. Это было не дыхание спящего человека. Оно было хриплым, гортанным. Я тянулся к лампе — и лампочка взрывалась с хлопком.
Тени в углах становились плотнее, выше, чем могли быть. Они тянулись к кровати.
Кульминация произошла через месяц после аварии.
Я лежал в одежде — переодеваться на ночь было страшно. В комнате стояла мёртвая тишина. И вдруг температура рухнула мгновенно. Холод ударил так резко, что вдохнуть стало больно.
Я зажмурился.
«Прости, Марианна… прости…»
И что-то схватило меня за ноги.
Не лёгко. Стальной хваткой. Как будто железные пальцы стиснули кости. Меня рывком стянуло вниз по матрасу.
Я закричал. Уцепился за простыни — они просто выскользнули. Я рухнул на пол, и меня потащило дальше — прямо в сторону распахнутого тёмного шкафа.
«Марианна! Хватит!» — вопил я.
Я ухватился за ножку тяжёлого комода. Чуть не вырвал себе плечи, но держался. И вдруг — всё прекратилось. Хватка исчезла.
Утром на моих лодыжках были синяки. Отчётливые следы пальцев. И пальцы эти были слишком длинные. Слишком большие.
Не её.
Марианна могла быть вспыльчивой, но жестокой — никогда. Она бы меня не тронула. Это было что-то другое. Что-то, что питается горем. А я был идеальным источником.
Я боялся возвращаться, но идти было некуда. Целый день бродил по городу, лишь бы не приходить в пустую квартиру.
Вечером, подходя к подъезду, я увидел у мусорных баков кошку.
Она не рылась в пакетах, не пряталась. Просто сидела. Белая с рыжими и чёрными пятнами. Увидев меня, она мягко мяукнула и подошла, потеревшись о ноги. Я наклонился — шерсть мягкая, чистая.
И тут она посмотрела на меня.
Я замер.
Глаза. Я никогда не видел такие глаза у кошки. Ослепительно синие. Электрические. Невозможные.
Её глаза.
Я сел прямо на холодный тротуар. Смотрел на кошку, а она — на меня. С умом. С… узнаванием.
Она тихо боднула меня лбом в нос и замурлыкала.
Кошка не убежала. Напротив — когда я открыл дверь подъезда, она прошла внутрь первой. Поднялась на мой этаж. Села у моей двери и ждала.
Когда я открыл квартиру, привычный страх не накрыл меня, как обычно. Не давил. Не душил.
Кошка вошла первой. Прошла в центр гостиной, села… и громко зашипела, глядя в тёмный коридор к спальне. Шерсть на её спине поднялась дыбом.
Она шипела не на меня.
Я стоял у двери, не в силах пошевелиться.
Кошка не отступала. Она зарычала — низко, слишком низко для такого крошечного тела. Потом уверенно пошла по коридору, прямо в сторону спальни. Я услышал глухой удар, словно что-то тяжёлое рухнуло на пол… и тишину. Через минуту она вышла обратно, хвост трубой, спокойная, как будто сходила разобраться с делами.
Она запрыгнула на диван — любимое место Марианны — свернулась клубком и уснула.
Впервые за месяц в квартире стало… пусто. Но это была хорошая пустота. Давление исчезло. Воздух стал нормальным.
Я не выгнал кошку. Я назвал её Марианной. Для других это, наверное, кощунство… но для меня это было единственно верным.
После появления Марианны всё изменилось.
Паранормальные вещи не прекратились сразу, но характер у них изменился. Будто какая-то война продолжалась, но я больше не был солдатом. Я был тем, кого защищают.
Однажды вечером я смотрел телевизор. Воздух снова похолодел. Появился знакомый запах — озона и гнили. Я напрягся, вцепившись в подушку.
Марианна, дремавшая у меня на коленях, мгновенно вскочила. Спрыгнула на пол и встала в центре комнаты. Уставилась в пустой угол под потолком. Уши прижались к голове. Она издала тот самый боевой кошачий вопль, от которого мороз по коже.
Свет мигнул. Телевизор выключился.
Марианна рванула вперёд. Буквально взбежала по стене, когти — наружу, рассекая воздух. И я увидел — клянусь — как что-то тёмное, дымчатое дёрнулось назад, будто ударенное.
Она приземлилась, зашипела ещё раз, яростно, глаза горели электрической синевой. И холод исчез так же внезапно, как появился. Телевизор сам собой включился. Марианна села, вылизала лапу и посмотрела на меня с видом: «Разобралась. Можно не благодарить».
Так повторялось ещё несколько раз. То, что преследовало меня, пыталось вернуться. Но каждый раз оно натыкалось на своего стража. На свою кошачью охрану.
Каждую ночь она спала у моей головы на подушке. Если я начинал ворочаться в кошмаре, она клала лапу мне на щёку — будто возвращая в реальность.
И я начал замечать странности… но такие, от которых мурашки.
Моя девушка — настоящая Марианна — ненавидела оливки. Если на пицце попадались оливки, она выковыривала их и аккуратно выкладывала маленькой пирамидкой.
Однажды я заказал пиццу. Сел есть. Кошка подошла, понюхала, аккуратно подцепила когтем оливку… и скинула её с кусочка. Потом ещё одну. И ещё. Пока не очистила весь треугольник. После чего попыталась стащить пепперони.
Я уставился на неё.
— Серьёзно?
Она моргнула медленно. Как будто: да.
Настоящая Марианна всегда постукивала пальцами, когда нервничала или ждала. Кошка, ожидая, пока я насыплю корм, ритмично стучала левой лапой по плитке. Тук… тук… тук…
Она не играла с игрушками. Я покупал перья, лазеры, мышек — она презрительно проходила мимо. Но зато обожала смотреть реалити-шоу. Садилась на спинку дивана и следила за экраном, перемещая взгляд из стороны в сторону, будто судила происходящее. Настоящая Марианна называла такие шоу своим «грязным маленьким удовольствием».
Страх из моей жизни ушёл. Тёмная тварь отступила — не могла пробиться через стража. К весне квартира снова стала просто квартирой.
Но я никогда больше не был один.
Я говорил с ней. Да, я знаю, как это звучит, но это было… иначе. Я рассказывал ей про работу. Про свой день. Про то, как мне жаль той ссоры. Говорил, что люблю её.
Когда я начинал извиняться за аварию, за крик той ночью, она всегда бодала меня лбом в губы, как будто заставляя замолчать. И громко урчала. Это было её «я тебя прощаю».
Жизнь продолжалась. Через пару лет я переехал. Марианна, конечно, со мной. Я доучился, получил диплом, устроился дизайнером. Пытался встречаться с другими людьми, но… сложно, когда чувствуешь, что твоя умершая девушка смотрит на них с вершины когтеточки и оценивает.
И вот — сегодня.
Я сидел на крыльце, пил кофе. Марианна грелась на перилах.
Я вдруг понял дату. Четырнадцатое октября. Ровно пятнадцать лет с момента аварии. Пятнадцать лет минус три недели с того дня, как нашёл её.
Я посмотрел на кошку.
Пятнадцать лет для кошки — большой срок. Обычно они седеют, слепнут, много спят. С трудом прыгают.
Но Марианна выглядела точно так же, как в первый день.
Точно. Совершенно.
Шерсть гладкая, блестящая. Ни одной седой волосинки. Глаза такие же — ярко-голубые, пронзительные.
Сегодня утром она запрыгнула на крышу гаража — вертикальный прыжок в два метра. Легко, как котёнок.
На прошлой неделе я водил её к ветеринару. Новый врач открыл карту:
— Пятнадцать лет?
— Примерно, — говорю, — я тогда её нашёл.
Он осмотрел её, сделал рентген. Смотрит на снимок, хмурится.
— Это странно. Кости, зубы… Если бы вы не сказали, я бы дал ей от силы два года. Она вообще не стареет. Ни малейшего признака возраста.
Я только кивнул. Я был к этому готов.
Дома я пересматривал старые фото. Нашёл снимок Марианны — настоящей — с её двадцатилетия. Как она смеётся, бросая вызывающий взгляд в камеру.
Потом посмотрел на кошку, сидящую на столе и следящую за тем, как я это пишу.
И понял:
Я не думаю, что она просто кошка. Биологически — да. Но то, что смотрит через эти глаза…
Существо, что напало на меня тогда, хотело уничтожить. Его тянуло к моей вине.
А Марианна… она просто не дала. Она нашла способ вернуться. Нашла тело, которое позволило ей остаться.
Я читал про такое — реинкарнация, привязанные духи. Обычно духи уходят. Или животные стареют и умирают.
Но она — нет.
Она не уходит.
Пару минут назад я погладил её по голове. Провёл пальцем по ушам. И прошептал:
— Ты ведь никуда не собираешься, да?
Она мяукнула коротко и резко. Почти как «нет».
Потом прикусила мне палец — так же, как делала настоящая Марианна в шутку — и начала лизать руку.
Мне не страшно. Хотя, наверное, должно быть. Я живу с существом, которое нарушает законы природы. С существом, в котором живёт душа моей умершей девушки, решившей, что я сам себя в жизни угроблю.
И, честно?
Она, наверное, права.
Она смотрит на меня сейчас. Хочет, чтобы я прекратил писать. Стучит левой лапой по столу.
Тук… тук… тук…
Пожалуй, мне пора. Она терпеть не может, когда я её игнорирую.
Источник