Страшнее нечисти

Прямо смотрел, глаз не опуская, староста деревенский, в доме своем дружинного княжеского принимая. Не боялся староста люда княжеского. Никакого люда он не боялся, деревней у окаянного леса заправляя. А потому лишь усы оглаживал, словам дружинного внимая, да головой качал:

— Не можем мы подати зверем лесным заплатить. Вызреет пшеница на полях, ей отдадим.

Приехал дружинный за податью недостающей, что князь повелел собрать. Да только не было у старосты того, что просил князь, не могли деревенские шкурками звериными, мехом ценным расплатиться, не простил бы им того Царь Лесной. Сколько позволял он дичи охотить на самой опушке леса окаянного, столько и охотили они.

— Приказал князь зверя пушного податью отдать, не было разговоров про пшеницу. Лес у вас рядом, дичи полон. Легка будет подать вам.

Не видывал дружинный, как тяжко взглянул на него от двери помощник старосты. Не ведывал дружинный смысла слов своих.

— Не можем мы дичь в лесу окаянном стрелять, не позволено нам того, — как дитю малому разъяснял староста дружинному, да только видел уже: бестолку всё. По взору насмешливому видел, по улыбке на устах его.

— Это кем ещё не позволено? Неужели леший запретил вам? — не понимал дружинный, лишь смеялся над деревенщиной необразованной.

— Может и леший. Да только страшнее лешего есть в лесу том. Царь Лесной заправляет там, — не выдержал Фёдор, помощник старосты. Хотелось ему урезонить дружинного, про легкую подать речи ведшего, да над ними, деревенщинами, насмешничающего.

В голос расхохотался дружинный, в сказки деревенские не веря. Не бывало на свете леших, и уж тем более царей лесных, что над ними владычествуют. Не боялся их дружинный. Ничего не боялся он, кроме гнева княжеского.

— Так может господин сам взглянет на лес тот. Выйдет из избы, на травы лесные да зверьё посмотрит? — предложил староста.

Согласился на то дружинный, да условие поставил. Коли настреляет в лесу том дичи он, вдвое поднимут подати деревенщине необразованной, дабы враз позабыли про сказки свои да заблуждения дремучие.

Не стал перечить староста дружинному. Видел он, что бессмысленно то. Лишь рукой махнул Фёдору, дабы указал он дорогу в лес окаянный.

Посмеивался дружинный над деревенщиной дремучей, по лесной тропинке следуя. Надо же, леший да Лесной Царь, придумали тоже! А ещё образованный люд, церковь, вон, даже есть…

Да тише леса он не видывал! Спокойно, ягодники прямо к тропинке клонятся, грибы, едва не под ноги лезут, белки стрекочут, шишки на тропу роняя. И чего Фёдор этот, даром, что старосты заместитель, да с сединой в кудрях, сказки ему сказывал прямо на опушке. Дескать с почитанием да осторожностью по лесу надобно идти будет, дабы не сгинуть.

Рассмеялся тогда дружинный, да ужика малого с тропы шуганул, хвост гаду ползучему отдавив. Зашипел змеёныш обиженно, кинулся на обидчика. Да только ловок был дружинный, размозжил он тело змейское каблуком сапога, дабы не бросались более на него гады ползучие почём зря.

Пнул мухомор дружинный, прямо на тропе вздумавший вырасти. Легка и беззаботна тропинка та была. Тёплое солнце сквозь кроны дерев пробивалось. Вот закончатся кусты малинника дикого, да найдёт полянку дружинный, с которой дичь стрелять удобно будет. Покажет он неучам деревенским, какое богатство прямиком под носом у них находилось.

Упала шишка с дерева, больно в плечо дружинного ударяя. Белка выронила её, с ветки на ветку перескакивая. Вскинул лук тугой в ответ дружинный. Уж он её сейчас на шкурку пустит!

— Ты зачем зверьё кошмаришь?

Обернулся дружинный на голос, лук складывая. Стоял перед ним юноша в одежде простой. Принял бы его дружинный за деревенщину, да только золотом сиял венец в волосах темных, да не прятал взгляд свой юноша, на дружинного с лукавым прищуром глядючи. На князя походил юноша, если бы не встретил его дружинный в лесу глухом.

— Нельзя как будто… — пожал плечами дружинный. — Сейчас настреляю зверя пушного, да докажу деревенщине, что легка для них подать княжеская.

— Зря ты то затеял, добрый молодец, — улыбнулся юноша, голову на бок склоняя. — Или не предупреждали тебя, что с почтительностью в заповедном лесу надо ходить? А ты белок стрелять собираешься, грибы пинаешь, ужика зачем-то на опушке убил…

— А мне какое дело до гада того ползучего? — странным был юноша этот с говором старика древнего.

— Тебе… Пожалуй, что никакого,— почудилось на миг дружинному, будто блеснули клыки нечеловеческие у юноши, будто скользнул язык раздвоенный, нервно губы облизывая. Коснулось что-то ноги дружинного, как будто плетью гибкой оплетая. Да только не плеть то была, не верёвка — хвост змеиный: чёрный да чешуйчатый.

— Чт…что? — поднял глаза дружинный.

— Беги… — прошипел с лукавой улыбкой юноша, хвост, вместо ног вдруг выросший, кольцами свивая. Стали глаза его змеиными, показались клыки в улыбке широкой. Только венец золотой всё также сиял в солнце дневном. Шуршали за спиной его змеи тьмой бесчисленной, всю тропинку телами своими укрывая.

Испугался дружинный не на шутку, лук со стрелой выронил, да за крест нательный схватился. Не бывало, не могло быть такого чудища на свете…

Двинулись змеи на него, шипя по-всячески. Видел дружинный, сплошь гадюки лесные там, ядовитые. Развернулся тогда дружинный, вперёд побежал, дороги не разбирая. Только слыша за спиной смех заливистый, да шипение-шуршание змеиное.

Сидел на топком берегу озера болотного Фёдор, проминался под ногами мох непрочный. Да только не спешила топь болотная разверзаться, воду ледяную обнажая. Не спешила забирать с собой того, кто не должен был бы по земле ходить. Того, кому сгинуть бы, грех свой тяжкий искупая. Знал Фёдор, не придёт к нему им загубленная. Пусть говорил Максим, прошла давно обида смертная, да только боль не обида, не проходит она так скоро. Даже у нечисти, чувств не ведающей.

Шорох раздался из самой чащи лесной, треск ветвей ломаемых, да чавканье мха топкого, кем-то сминаемого. Выбежал к озерцу болотному человек. Не сразу признал Фёдор дружинного в нём, третьего дня в лес ушедшего. Потерял где-то молодец удалой и лук тугой, и стрелы. Даже кольчуги не было на нём уже. Видно сбросил где-то, по лесу окаянному петляя.

— Т…ты! — обрадовался дружинный, Фёдора увидавши. — Прав был ты, Фёдор, старосты помощник. Окаянный это лес… Нечистый… Зря не слушал я тебя тогда… Спаси, выведи отсюда меня, молю…

Рухнул в ноги ему дружинник, гордый да заносчивый некогда. Руки в рубахе клочьями подраной в мольбе вскинул. Будто святого увидал он настоящего, о коих в церквах сказывали. Да только не был Фёдор святым, и помочь ничем дружинному не мог, даже если бы очень хотел.

Шорох раздался в траве болотной. Выполз к озерцу Максим, хвост змеиный кольцами свивая, да лук тугой, как игрушечный, натягивая. Узнал Фёдор лук да стрелу с пером птицы дивной, заморской. Дружинного некогда были они.

— Не убежал… — улыбнулся Максим, клыки острые обнажая.

— Здрав будь, Полоз Великий, — земной поклон отвесил Фёдор Максиму, царю змеиному.

— И ты здравствуй, проклятый, — кивнул Максим, лишь слегка луком поведя. Хоть нельзя Фёдора убить было, а всё ж таки не хотелось в его сторону стрелять.

— Пощадите, прошу… Выведете из леса этого окаянного… — пуще прежнего взмолился дружинный. Не понимал он в испуге своём, к кому обращается. К Максиму ли лук вскинувшему, к Фёдору ли…

— Не в моих силах то, не я здесь хозяин… — головой покачал Фёдор.

— Прошу… Каюсь я, не знал про лес ваш…

— Беги, — опустил Максим лук тугой, улыбкой лукавой сверкнул. — Сумеешь из леса выйти, жив останешься.

Взвился на ноги дружинный, прочь рванул. Только видел Фёдор, как заплетаются ноги, как заворачивает тропинка едва заметная, как всё больше чавкает и проминается мох под сапогами. Свернул дружинный, траву-осоку огибая, да только оплела она ноги ему, в кровь листьями тонкими изрезая. Упал дружинный прямо в озеро болотное, сразу с головой под воду уходя. Спокойна и тиха озерная гладь осталась, будто и не падал человек туда. Лишь кровь окрасила безмятежную гладь его. Сгинул дружинник заносчивый. Кровью своею заплатил за невежество да гордость.

— Ой, — улыбнулся широко Максим.

Догадывался Фёдор, чья то работа, кого ещё прогневал дружинный дерзостью своею. Не вышел, но из теней да трав соткался Царь Лесной, человеку показываясь.

— Всё суженную свою ждёшь, проклятый?

Отвесил поклон земной Федор, ничего Царю Лесному не отвечая. Сами ведали хозяева леса ответы его.

— Думал я, второго дня ещё на дереве увижу тело его, — вместо того сказал Фёдор.

— Не моя то прихоть, — руками развёл Царь Лесной. — Максим развлекался.

— Зато, Миш, осознал он в полной мере, за что смерть лютую принял, — оплел Максим хвостом гибким Царя Лесного, голову на плече широком устроил, улыбкой сверкая. — Спасибо…

Подумал Фёдор, что страшнее нечисти, да чудищ лесных только нечисть влюбленная.

Плеснула вода в озере болотном. Вынырнула из неё девица прекрасная, мавка с перстами окровавленными. Впервой показалась она перед Фёдором за годы долгие.

— Дарьюшка… — кинулся на колени Фёдор, за запястье хрупкое да холодное ухватился. Готов был за ней в воду упасть, только бы услышала она его. Шептал он ей слова раскаяния, да о прощении просьбы. Знал он, не заслуживает милости её, да только рад был хоть увидеть её. Слёзы горячие катились по щекам его. Знал он, никогда не искупить вины ему, никаким богам не замолить греха своего. Жарко, сбивчиво говорил он.

Страшнее нечисти да чудищ, только нечисть влюблённая…