Страница 1

02.01.1998. Хогвартс, Великобритания

Д̶̶о̶̶р̶̶о̶̶г̶̶о̶̶й̶̶ д̶̶н̶̶е̶̶в̶̶н̶̶и̶̶к̶̶...с̶̶у̶̶к̶̶а̶̶

Мои давние знакомые – бумага и чернила. Странная мысль начать вести это. Бумага кажется такой беззащитной, такой тихой, а чернила такими окончательными. Раз попав на эту белизну, их уже не смахнешь ладонью, как пыль с зеркала. Они остаются. Возможно, в этом и есть суть..

Не знаю, зачем я это начал. Словно уступил какому-то беззвучному давлению изнутри. Может, привыкну и перестану считать это девичьим развлечением, этой сентиментальной возней с ленточками, бантиками и секретиками. Хотя… что в этом такого? Разве мысль, закованная в слово, имеет пол? Разве боль или смятение разбирают, в чьей груди они поселились?

Я не собираюсь здесь плакать «Как мне ужасно живётся». Не для того я развязал этот молчаливый диалог. Жаловаться – значит признавать, что ты ждешь сочувствия, даже от немых страниц. А я не жду. Я просто… выгружаю. Как ношу, которую слишком долго тащил в себе, и спина уже немеет от ее тяжести....

Держать мысли в себе мучительно. Они, эти мысли, не остаются просто картинками или словами где-то в затылке. Они начинают бродить, ферментироваться, превращаться во что-то едкое и горькое. Они давят на ребра изнутри, ищут выход, а его нет. Потому что я не привык рассказывать личное кому попало. Даже друзьям. С ними мы смеемся, спорим о музыке, о будущем, о ерунде. Мы плечом к плечу, но между нами всегда остается невидимая, тонкая, как лезвие, стеклянная стена. Они видят мои жесты, слышат мои шутки, но не видят, что стоит за ними. Порой я ловлю себя на этом и понимаю, как плохо они меня знают. Знают оболочку, персонажа, роль, которую я научился играть для мира. Это больно знать, что те, кого ты считаешь близкими, живут с твоим силуэтом, а не с тобой. Но я не умею эту боль показывать. Не умею разбивать то стекло. Кажется, что если я это сделаю, то осколками пораню не только их, но и себя..

Один мудрый волшебник сказал мне однажды: «Мысли – самый зловещий приворот. И их нельзя запирать в клетке…» Он был прав, этот старик с глазами, похожими на спокойное ночное небо. Это и есть приворот. Не тот, что наводят с помощью зельяваренья: зелий и шепотков, а тот, что возникает изнутри. Мысли привязывают тебя к самому себе, к твоим же страхам, сомнениям, к прошлому, которое не отпускает, и к будущему, которого боишься. Они плетут невидимую, липкую паутину прямо в твоем сознании, и ты становишься и пауком, и мухой в ней одновременно.

И этот приворот не появляется из ниоткуда. Он с нами ещё с утробы. Вернее, я сейчас понимаю, что не он с нами рождается, а мы рождаемся с ним. Это наше изначальное состояние – быть захваченными этим внутренним диалогом, этим нескончаемым потоком. Мы приходим в мир уже заколдованными самими собой.

Мерлин…

Как же меня убивают эти рассуждения. Убивают и в то же время дают странное, горькое облегчение. Потому что, пока я выводил эти строки, паутина внутри чуть-чуть распустилась. Мысли, превращенные в чернила, теряют над тобой часть своей власти. Они здесь, на бумаге. Они вне меня. И теперь я могу на них смотреть, а не только чувствовать их когти у себя в груди.

Возможно, в этом и есть смысл. Не плакать, а свидетельствовать. Не жаловаться, а раскладывать по полочкам собственный яд, чтобы понять его состав. И... может быть... однажды найти противоядие.

А пока… пока бумага и чернила. Молчаливые и надежные соучастники.