Столешница

Дело было на праздновании моего двадцатилетия. Неожиданно Александр Рыбкин встал из-за столешницы и начал говорить. Он всегда позиционировал себя как эксперт в делах любовных, а потому решил дать мне наставление. Два года назад он заставил меня скачать тиндер, что обернулось несколькими приятными вечерами, и потому я собрался внимательно выслушать его совет.

— Вся твоя проблема, Веркут, в том, что ты не умеешь общаться с девушками. Оттого и все эти твои страдания. С девушками нужно так.

За столешницей сидела часть гостей, другая же часть обступила его и смотрела за тем, что он собирается делать, остальные продолжали болтать по разным комнатам и уголкам.

— Разумеется, уже после стадии представления себя и светских разговоров, ты сначала смотришь на неё своим взглядом самца.

Александр наклонил голову, поправил волосы и небрежно посмотрел на меня исподлобья. Куда больше это напоминало взгляд Кубрика, нежели взгляд самца. После того как он обсамцевал своим взглядом всех вокруг, он положил две руки на столешницу и заявил

— А потом начинаешь делать поступательные движения тазом по направлению к ней.

Он начал ебать столешницу. Все вокруг улыбались такому перфомансу, но мне вдруг стало не по себе. Он продолжал свой рассказ, не забывая делать движения тазом, но я уже не слушал его.

Мне стало мерзко до состояния тошноты. Я смотрел на стойку с ножами, стоящую на столешнице. Ножи блестели и слегка потрясывались от непрекращающихся ударов о столешницу. Спасибо, Саша, но мне, наверное, не нужна девушка, которую можно соблазнить битьём мошонкой о стол. А даже если я и последую твоему совету, то не буду же я трахать столешницу перманентно, каждый раз подтверждая свой статус, себя трахать, каждый раз надевая предложенную тобой маску. А если не буду, то она вряд ли оценит изменения, произошедшие во мне. Вот когда мы познакомились, ты, не переставая, трахал столешницу, а теперь что-то ходишь и страдаешь, подзаебало, знаешь ли. Нет, Саша, не нужно мне такого, хоть я и благодарю за заботу.

Потом мне стало жалко Рыбкина. Он долбил и долбил бедную столешницу, продолжая свою проповедь. Ножи с прищуром приглядывались ко мне. Я думал о том, как же одиноко жить в его мире. В мире, в котором всё является стихией. В котором девушка, потенциально ближайший к тебе человек, всего лишь объект для обезьяньих манипуляций. Мир, в котором всё вокруг, включая всех окружающих его людей, является лишь фортуной, беспощадно подчиняемой его вирту.

Куда там Дефо и прочим робинзонадам. То одиночество терпимо, относительно и, по сути, всего лишь маленький пустяк перед одиночеством онтологическим. С острова можно сбежать, можно найти себе пятницу, и в любом случае ты знаешь, что там, за океаном кто-то есть. А тут ты один на один с бытием, бесконечно слоняешься между, по сути, декорациями и сырьём, потребляемым, чтобы трахать, трахать и трахать. Один, один, один… проносилось в моей голове. И больше нет никого, и быть не может. И в это тебя загнало не кораблекрушение или другой несчастный случай, а ты сам.

Тут я подумал, если Рыбкин трахает столешницу и добивается успеха, то он прав. Практика критерий истины, как иначе. Значит нет никого вокруг Рыбкина, и вокруг миллионов таких же Рыбкиных тоже никого нет. Простой математической индукцией мы получаем один вывод – никого нет. Но я же есть? Есть. Когето эрго хуёгето. Рыбкин увеличивал темп ебли, его речь становилась всё сбивчивей, дыхалка никогда не была его сильной стороной. Ножи хитро смотрели на меня, а я на них. Суки, им куда легче играть в гляделки, у них нет слизистой.

Так вот, я есть. А если никого нет, но я есть, то что же это получается? Это я один? Мне стало совсем не по себе. Вся та картина, что я горделиво приписывал «Рыбкиным», встала уже передо мной. Один. И не один на этом празднике, не один на острове, а совсем, совсем один. Вдох-выдох. Ванечка, тебе сегодня исполнилось 20 лет, а рефлексия на уровне четырнадцатилетнего. Ну слишком пошло, слишком примитивно, неужели обязательно всё сводить к таким абстракциям. Золотой ты человек, Иван Александрович, всё о бытии думаешь. Ну попустись бля. Вдох-выдох.

Рыбкин продолжал бить пахом об эмалированный бок столешницы. Периодически до меня доносились обрывки его фраз.

— Вот будешь следовать моим советам… гарем няшных евреечек…

Да каких евреечек, ёб твою мать, Саша?! Я тут один, нахуй. Один, слышишь?! ОДИН! Вдох-выдох. Но там, где один, там и два, не так ли? Не так, нихуя не так. Принцип достаточного основания. А на два нет ни достаточного, ни… Никакого блять. Вдох-выдох. Никого нет, ничего нет. Один я, одна воля, одно вирту. Наедине с собой, наедине с материей. Вдох-выдох. Манекены, глина, столешницы. Вдох-выдох. Примитивно?! Да единица и есть главный примитив, ничего примитивнее придумать невозможно. Почти ничего, разве что… Я вдруг остановился, ошарашенный своим открытием.

Рыбкин грозно нависал над столешницей, упираясь в неё кулаками, всё сильнее и сильнее вдалбливаясь в неё. Столешница скрипела и тряслась, я видел, как под весом Рыбкина по ножке пошла еле заметная трещина. После того как один из бокалов с алкоголем опрокинулся от тряски, гости начали постепенно убирать со стола свои напитки. При этом улыбки не спадали с их лиц, на лице же Рыбкина от изначального веселья не осталось и следа, он давно замолчал, покраснел и тяжело дышал. На столе остались только ножи. Они перешли на шёпот.

Ноль. Конечно же, ноль, как же эгоцентричен и слеп ты, Ванечка. Как ты мог забыть про космологический принцип. Конечно же блять должен быть ноль! Если есть один посреди нулей, то это просто ошибка, случайность, дефект. Абсолютный ноль — это правильно, логично и даже красиво, что ли. Столешница максимально прогнулась под Сашей. Ножи выпали из держалки и привлекательно блестели, расположившись по всей плоскости столешницы. Я улыбался, ножи улыбались мне в ответ. Ноль. Ошибка должна быть исправлена.

Так, Ванечка, ты улетел. Вдох-выдох. Во-первых, ты совершил такое количество логических ошибок, что мне даже лень считать. Я, конечно, понимаю, что ты гуманитарий, но даже для тебя это слишком. Вдох-выдох. Во-вторых, не надо было смешивать алкоголь с таблетками, в тебе говорят они, выдохни-вдохни или что ты там обычно делаешь, а лучше иди проспись. Вдох-выдох. В-третьих, с чего ты взял, что ноль лучше единицы? Ты же понимаешь, что единицу можно превратить в ноль, а ноль в единицу никак. А если двойка? Ты не привёл ни единого довода в пользу отсутствия двойки. Ну и в любом случае ничего не мешает тебе придумать двойку, даже если её нет. Вдох-выдох. Ну и наконец, безумно пошло, Ванечка. Ножи, кстати, кухонные и тупые, куда вернее товарищ бритва, но тебе всё равно не хватит духу, да и я тебе не позволю. Вдох-выдох. Ищи или придумай двойку и успокойся.

Рыбкин остановился и убрал руки со столешницы. Она выдержала. Ножи глазами брошенной псины смотрели на меня, но это было уже не важно.

— Вот так и надо вести себя с девушками, ты понял, Веркут? — задыхаясь, спросил он.

— Я понял.

Рыбкин подстреленным кабаном повалился на пол. Вспотевшее бездвижное тело вызвало всеобщий приступ смеха.

Единица. Допустим, единица. Живой. Вдох-выдох.

P.S.

Стоит заметить, что, разумеется, в реальности всё было не так. На самом деле, все мы понимаем, что Александр трахал совсем не столешницу, а стол. Наименование было изменено в силу нескольких причин.

Во-первых, оно перекочевало из стихотворения, где было применено из технических и символических соображений.

Во-вторых, столешница куда более эстетичное слово, наиболее ярко проявляющее свои возможности в следующих лексических связках: «носился со своей теорией и убил старуху-столешницу», «she/her, эко-активиня, авторка, дизайнерка, столешница», «столешница, то ли большая, то ли малая столешница».

В-третьих, слово столешница, в отличие от стола, в русском языке относится к женскому грамматическому роду. Это дополнительно подчеркивает гетеросексуальность Александра Рыбкина. Однако, к примеру, в романских языках слово стол традиционно относится к женскому роду (например, la table, la tavola, mensa -ae), поэтому в совокуплении со столом нет ничего гомосексуального и осудительного.

Также называть то, что Александр делал со столом, сексом — некоторое преувеличение. Он был в одежде и лишь тёрся о стол пахом, что можно отнести к некоторой разновидности петтинга. Однако жесткая стойка на кулаках позволяет нам уверенно говорить о фистинге.