Стоицизм: логика, физика, этика

Зенон и Хриcипп делили философию на физику, этику и логику. Клеанф выделял в философии диалектику, риторику, этику, политику, физику, теологию. Зенон и Хрисипп ставили на передний план в философии логику.

Ее задача – обосновать необходимые и всеобщие законы разума как законы познания, бытия и этического долженствования, а философствование – как строгую «научную» процедуру. Логическая часть делится на риторику и диалектику; последняя включает учение о критерии (гносеология) и учение об обозначающем и обозначаемом (грамматика, семантика и формальная логика, созданные Хрисиппом). Гносеология стоицизма – программный антипод платонической – исходит из того, что познание начинается с чувственного восприятия.

Познавательный акт строится по схеме «впечатление» – «согласие» – «постижение»: содержание «впечатления» («отпечаток в душе») верифицируется в интеллектуальном акте «согласия», приводящего к «постижению». Критерием его необманчивости является «постигающее представление», возникающее только от реально наличной предметности и раскрывающее свое содержание с безусловной адекватностью и ясностью.

В «представлениях» и «постижениях» происходит лишь первичный синтез чувственных данных – констатация восприятия некоторой предметности; но они не дают знания о ней и, в отличие от коррелятивных им логических высказываний, не могут иметь предиката «истинный» или «ложный». Из однородных «постижений» в памяти складываются предварительные общие представления, образующие сферу первичного опыта. Чтобы войти в систему знания, опыт должен приобрести четкую аналитико-синтетическую структуру: это задача диалектики, изучающей в основном отношения бестелесных смыслов. Ее основой является семантика (находящая отклики в логико-семантических концепциях 20в.), которая анализирует отношение слова-знака («выраженное слово», λόγος προφορικός), обозначаемого смысла («внутреннее слово» = «лектон», λόγος ἐνδιάθετος, λεκτόν) и вещественного денотата. Отношение знака и смысла на уровне «лектон» выступает первичной моделью причинно-следственных связей. Соотношение телесного и бестелесного в рамках телесного универсума является глобальной (и не имеющей решения) метапроблемой стоицизма: реально существуют только тела; бестелесное (пустота, место, время и «смыслы») налично иным образом.

Формальная логика устанавливает логическую зависимость между смыслами, изоморфную причинной зависимости в физическом мире и этическому долженствованию; поэтому ее основой является импликация (как строгая аналитическая процедура). Использование развернутых высказываний (описывающих реальную структуру «фактов») в качестве терминов позволяет считать формальную логику стоицизма первой «логикой пропозиций» в истории европейской логики.

Особенность логического постижения состоит в том, что оно позволяет мысленно перейти от того, что воспринято, к тому, что не воспринималось, но будет воспринято. Таким образом, стоики более последовательные эмпирики, чем даже эпикурейцы: последние считали возможным переход от воспринимаемого к тому, что в принципе не может быть воспринято, например к атомам. Стоики же считают, что познание, начавшись с восприятия, через логическое постижение ведет опять к восприятиям.

Стоики считают, что существуют только тела — бестелесное (пустота, место и время, лектон) само по себе не существует: пустота есть небытие, место и время существуют лишь в связи с материей и ее состояниями, лектон существует только в связи с мыслью и словом. Всякое тело имеет субстрат (субстанцию); это или первая материя как субстрат мира вообще, или «частичная материя» отдельных тел. По учению стоиков, тела получают определение через качества, делающие их тем, чем они являются. Основные качества — устойчивые свойства тел — это теплое и холодное, сухое и влажное. Они, как и все сущее, телесны, представляя собою как бы «дуновения», распространяющиеся в телах и придающие им соответствующие качества. В мире четыре стихии (элемента): огонь, воздух, вода и земля.

Философия стоиков восприняла взгляд Гераклита, согласно которому первоначалом мира является огонь. Так, Хрисипп говорил, что огонь «является элементом по преимуществу, из которого, как из первого, возникает все остальное в силу изменения, и в него все в конце концов, вливаясь, растворяется». Однако там, где Гераклит и его современники и единомышленники видели живую, изменяющуюся, самодвижущуюся природу, стоики различают в мире два начала: пассивную материю и движущее начало, разум, логос или бога. Как пишет Диоген Лаэрций, «начал во всем сущем они признают два: деятельное и страдательное. Страдательное начало есть бескачественная сущность, то есть вещество, а деятельное — разум, в ней содержащийся, то есть бог. Он вечен, и он — творец всего, что в ней имеется». Нельзя не видеть здесь несомненного воздействия аристотелевского противопоставления материи и формы. Кстати, противопоставление это вовсе не вызывается логикой стоицизма. Ведь в философии стоиков «бог» — это не неподвижный двигатель и не бестелесная «форма форм», тем более не личность. Он — изменчивое тело, «творческий огонь», который находится в самой материи, смешан с нею. И огонь же выступает началом и элементом всех тел, их субстанцией и субстратом. Следовательно, «бога» можно отделить от материи лишь в абстракции, и стоики были бы только последовательны, если бы встали на чисто пантеистические позиции, отвергнув противопоставление пассивного (материя, вещество) и активного (бог) начал.

Эта монистическая тенденция философии стоиков проглядывает и в их учении о логосе. Бог не только творческий огонь, но также и разум (логос) мира, и семя (зародыш) мироздания, космоса. Он — «сперматический логос» (семенной разум) как семя космоса в целом и как источник семян отдельных вещей.

Однако смешение в стоической натурфилософии физики и теологии привело к тому, что мир рассматривается у стоиков как бы в двух ракурсах: физическом и теологическом. В первом генезис космоса рассматривается как сгущение и разрежение первоматерии, ведущие к формированию стихий. Воздух и огонь образуют здесь связующие элементы, вода и земля — связуемые. В результате взаимодействия стихий, согласно учению стоиков, образуется «пневматический тонус», т.е. напряжение, порождаемое теплым воздухоогнем и пронизывающее всю материю. Это напряжение — непосредственный источник отдельных вещей. Оно проявляется в вещах как их свойство, их природа и их душа — соответственно вещей неорганических, органических и одушевленных. Мировое развитие подчинено необходимости и строго детерминировано. Ничто в мире не происходит без причины, а потому все необходимо. Философия стоиков гораздо последовательнее эпикурейцев проводит детерминизм, доводя его до фатализма. Мир, имея начало во времени, имеет и конец. Точнее, развитие мира периодично, подчиняясь закону вечного возвращения: исчерпав возможности своего развития, мир погибает в мировом пожаре, превращаясь в огонь.

А вот как выглядит у стоиков та же картина в теологическом ракурсе. Творя мир, божество превращает часть своей субстанции, божественного воздухоогня, в воздух и воду. В этих стихиях оно пребывает в виде «спермэтического логоса», под действием которого, часть воды превращается в землю, другая — остается водой, третья — становится воздухом. Разреженный и воспламенившийся воздух становится огнем — уже не в качестве первоначала, а как элемент. Таково, по философии стоиков, возникновение «мирового тела». В этом «теле» божество сохраняется в том же качестве пневмы или творческого огня — оно и есть душа, дух и разум, а одновременно и судьба (рок и провидение). Подобно тому, как в человеческом теле господствующая часть души занимает особое место, особое место в мире занимает мировая душа. Божество же (Зевс) пребывает в центре мира или на Солнце и отсюда распространяется по всему миру. Отличие мировой души от мирового тела не постоянно. Возникнув во времени, их противоположность со временем устраняется. Зевс приемлет в себя мир, поглощает его и растворяет в себе — таково теологическое выражение мирового пожара.

Таким образом, в философии стоиков обе картины объединяются в представлении о вечном возвращении: управляется ли мир законом или судьбою, мирообразование и разрушение следуют друг за другом в бесконечном круговороте. Поскольку же все события в мире определяются необходимостью (судьбой) и законом (разумом) мира однозначно, постольку сменяющие друг друга миры ничуть не отличаются друг от друга. Добавим к этому, что стоики восприняли представление Платона о космосе как разумном животном:

Натурфилософия стоиков включает также учение о душе и теологию в строгом смысле, т. е. учение о богах. Стоики связывают природные существа с их внутренним принципом существования — мы видели уже, что это «пневматический тонус». Неорганические тела как целые существуют в силу простых свойств или состояний, растения — в силу «природы», т.е. способности рождения роста, животные — в силу души, а люди — разумной души. Естественно, каждый из принципов низших существ содержится и в высшем, но специфика того или иного существа определяется именно его «собственным качеством».

Исходный пункт понимания стоиками Души материалистичен. Душа — это особое тело, «теплая и огненная пневма». Она имеет свои части. «Зенон Стоик, — пишет Немесий, — говорит, что есть восемь частей души, разделяя ее на ведущую часть, пять чувств, способность речи и сперматическое начало». Ведущая часть обладает способностями восприятия, согласия, желания и разумной способностью. Эта главенствующая часть души направляет «пневму» к органам чувств и через них получает воздействия вещей, рождающее в ней «отпечатки» или «изменения». При этом зрение осуществляется таким образом, что свет, расположенный между зрителем и предметом, напрягается в виде конуса, основанием обращенного к предмету, а вершиной к глазу, и «предмет сообщается зрению напряженным воздухом». Слышание — восприятие слушателем колебаний воздуха, идущего от звучащего предмета. Страсти — изменения, совершающиеся с дыханием, и т. д.

Казалось бы, отсюда логично заключить о смертности души, рассеивающейся по смерти тела подобно испарению. Однако философия стоиков держится иного мнения. «Душа рождается и умирает. Но умирает не сразу, а остается некоторое время сама по себе». Выйдя из тела, она приобретает шаровидную форму. Стоик Хрисипп рассуждает по этому поводу так: смерть — это «отделение души от тела. Однако ничто бестелесное не может отделиться от тела. Ибо ничто бестелесное не причастно телу. Душа же причастна телу и отделяется от него. Следовательно, душа есть некоторое тело». А Диоген Лаэрций разъясняет: согласно стоикам, «душа — это дыхание, врожденное в нас, поэтому она телесна и остается жить после смерти: однако же она подвержена разрушению, и неразрушима только душа целого, частицами которой являются души живых существ... Клеанф считает, что все души продолжают существовать до воспламенения [мира], а Хрисипп — что таковы лишь души мудрецов».

Таким образом, философия стоиков пытается соединить несоединимое. Материальная, душа вместе с тем не разрушается после смерти тела и продолжает существовать самостоятельно; божественная по природе, она все же смертна, обладая бессмертием только в «душе целого», т.е. в боге. По Хрисиппу, души даже неравноценны, и мудрец, в отличие от других людей, может сохранить свою душу в «свободном» состоянии, но не далее, как до очередного мирового пожара. Причем аргументация стоиков позволяет нам увидеть еще один источник идеализма в понимании психической деятельности человека. Называя жизненное начало и принцип психической деятельности по традиции «душою», мы необходимо начинаем искать особую, отличную от «материи» субстанцию, «души», начинаем трактовать ее как отличную от собственного «тела», а потому — приписывать ей особую природу, отделимость от тела, а, следовательно, самостоятельность по отношению к нему. В результате даже материалистическая исходная установка перерождается в религиозно-идеалистическую с ее признанием бессмертия души.

Пантеистически растворенный в природе, «смешанный» с материей бог философии стоиков в то же время оказывается потусторонним миру: ведь он сохраняется, когда в мировом пожаре гибнет мир. Бог носит имя Зевса, но он — уже не просто аллегория жизни. По Хрисиппу, Зевс отличен от прочих богов тем, что он вечен, тогда как они преходящи. И в то же время, все боги, от Зевса и до последнего из богов народной религии, аллегоричны. В сохранившемся отрывке из сочинения Филодема «О благочестии» говорится, что, по стоику Хрисиппу:

Этика стоиков оказала универсальное влияние на все развитие этики от христианства до Канта, базируется на идее автаркии добродетели при соединении понятий добродетели и счастья.

Как и всякий античный философ, стоик задает вопрос: в чем состоит высшее благо? И отвечает, как истый античный мыслитель: в счастье. Но что значит для стоика «счастье»? Уподобление богу, как у Платона? Созерцательная жизнь человека, обладающего к тому же адекватными телесными и внешними благами, как учил Аристотель? Удовольствие киренаиков или эпикурейцев? Нет, высшее благо состоит в том, чтобы «жить согласно с природой, и это то же самое, что жить согласно с добродетелью: сама природа ведет нас к добродетели».

Иначе говоря, счастливая жизнь есть жизнь добродетельная, и точнее, достойная. Но ведь в философии стоиков «природа», как мы видели, подчинена необходимости или судьбе. А значит, всякое действие человека и событие в его жизни необходимым образом определено. Как же возможно тогда выбирать — жить «согласно с природой» или «несогласно» с нею? Как вообще возможна тогда оценка человеческого поступка? И как возможно вменение его человеку в вину или в заслугу?

Философия стоицизма находит выход в классификации явлений природы и общества. Самое общее влечение живого существа — стремление к самосохранению. Поэтому для каждого существа ценно и способствует его счастью лишь то, что согласно с разумом, — а это добродетель. Единственное же зло — это противоположность добродетели, т.е. порок. Остальное «безразлично».

Благо философы-стоики сводят к четырем основным добродетелям или достоинствам: благоразумию, умеренности, справедливости и мужеству. Зло — противоположные им Пороки: неразумие, необузданность, несправедливость и трусость. Все остальное — жизнь и смерть, слава и бесславие, тяжкий труд и наслаждение, богатство и бедность, болезнь и здоровье — от нас не зависят, а потому безразличны. Наоборот, добродетель и порок, добро и зло зависят от человека и выбираются добровольно.

Но в таком случае философия стоиков оказывается в высшей степени парадоксальной: как возможен выбор между добром и злом в царстве железной необходимости, каковым представляет мир стоицизм? Единственная возможность свободы открывается не в практическом, а в эмоциональном отношении к миру и самому себе. Нельзя преобразовать ни вещи, ни необходимый ход событий, ни представления о них — можно преобразовать свое эмоционально-ценностное отношение к ним. Это касается как внешних вещей, так и аффектов. Стоики; в частности уже Зенон, выделяли четыре вида негативных аффектов: скорбь, страх, вожделение и наслаждение, и три позитивных — радость (разумное возбуждение, противоположное наслаждению), осторожность (разумное уклонение, противоположное страху) и воля (разумное побуждение, противоположное вожделению). Каждый из аффектов делится в философии стоиков на виды, подробно перечисляемые Диогеном Лаэрцием, но это уже детали, малоинтересные. Мудрость состоит не в том, чтобы преодолеть аффект каким-нибудь другим аффектом (например, вражду — страхом), а в свободе от аффектов, достигаемой разумным к ним отношением.

Исходная позиция стоиков в отношении добродетели и порока состояла в том, что между ними нет среднего. «Все люди, — говорит стоик Клеанф, — по природе имеют влечение к добродетели и подобны в отношении к ней ямбическим полустихам: дурные соответствуют несовершенным, хорошие — совершенным». А значит, несмотря на «природное влечение» к добродетели, добродетельные добродетельны, а порочные порочны. Это противопоставление совпадает в философии стоиков с разделением всех людей на мудрецов и глупцов и направлено против перипатетиков, считавших, что «среднее» между добродетелью и пороком — совершенствование или же ухудшение. Согласно стоикам, мудрые и глупцы — люди принципиально разные. «Зенон и другие стоики соглашаются в том, что существует два рода людей, а именно одни добродетельные, другие дурные: добродетельные всю жизнь держатся добродетели, дурные же порока». В противовес глупцу, мудрец обладает всеми добродетелями, все делает хорошо и никогда не ошибается; он богат (не в смысле обладания земными богатствами), прекрасен и счастлив, располагает своей собственной жизнью. Он один свободен, тогда как все другие — рабы. Иными словами, он подобен божеству, а «глупец», даже приближающийся к состоянию совершенства, все же порочен и жалок, ибо человек, погрузившийся на локоть под воду, так же захлебнется, как и погруженный в пучину... Но мудрец — вспомним киников — свободен от общепринятых обычаев, чужд состраданию и «будет даже есть человеческое мясо, если таковы будут обстоятельства».

Иначе говоря, стоический мудрец практически уже не человек, и описывая его совершенства, стоицизм пришел к самоотрицанию. Мораль стоиков всегда практична — ее назначение состоит в том, чтобы преобразовать людей, сделать их если и не нравственными, то по меньшей мере способными различать добро и зло. Философский идеал стоиков уничтожает это назначение морали и ставит под угрозу идейное влияние и само существование школы. Увидев эту опасность и столкнувшись с критикой противников, стоики вносят в свои представления существенные уточнения. Главное среди них — уточнение, вносимое в понятие безразличного. Хотя безразличные вещи и не имеют у стоиков нравственного значения, среди них существуют вещи, сообразные с природой и несообразные с нею, а следовательно, «предпочтительные» и «непредпочтительные». Так, хотя богатство и бедность, здоровье и болезнь безразличны в нравственном отношении, все же в отношении житейском лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Стремление к «предпочтительным» вещам оправдано — надо только сначала определить мотивы этого стремления.

Отсюда требование стоиками оценки мотива и выделение, наряду с добродетельными и порочными, еще и «надлежащих» действий или обязанностей. Обязанность предписывается законом, но надлежащее действие добродетельно только в том случае, если оно сопряжено с нравственным мотивом. Более того, наличие или отсутствие нравственного мотива определяет в философии стоиков оценку действия, которое не осуществилось в силу каких-то внешних обстоятельств. Соответственно действие подлинного мудреца всегда нравственно, действие «глупца» в лучшем случае только «надлежащее» действие.

Наконец, в явном противоречии со своим учением об отсутствии среднего между добродетелью и пороком, мудрецом и глупцом стоики вводят понятие совершенствования (продвижения вперед), осуществляемого некоторыми из людей, так называемыми «совершенствующимися». Однако и они «неразумны и жалки» по сравнению с истинным мудрецом.

Итак, философская этика стоиков достаточно противоречива. Мораль присуща людям «по природе», но ей можно учиться. Ей можно учиться, но нельзя перейти грань, отделяющую добродетельного от порочного. Нельзя перейти эту грань, и тем не менее стоики утверждают равенство людей, в том числе рабов и господ, мужчин и женщин, добродетели и пороки которых одинаковы. И если стоик Клеанф утверждает неотчуждаемость добродетели, которую нельзя утратить, то Хрисипп заявляет, что она теряется в результате пьянства или сумасшествия.

Бессилие логоса, его неспособность одолеть веления «судьбы» ведет как раз к отождествлению логоса, или разума, с судьбою, т.е. неразумием жизни. Но выход стоиками найден — это не атараксия эпикурейцев, удаляющихся от мира в тень Сада, и не просто «апатия» — бесстрастие и равнодушие, односторонне приписываемые зачастую стоикам. Их установка — как раз «евпатия», блаженное состояние души, не зависящее от того, что происходит с телом. И даже если все тяготы и бедствия этого мира свалились на плечи стоического философа, ничто не может нарушить его спокойствия. И в то же время стоик понимает, что далеко не всякому человеку это доступно.

Поэтому так различны взгляды стоиков и эпикурейцев на место человека в обществе. Эпикур считал, что мудрец не должен принимать участия в общественных делах, если только кто-нибудь его к этому не принудит. И вообще «добродетельный человек не живет в одиночестве: от природы он общителен и деятелен». Поэтому общество и государство, согласно философии стоиков, возникают по природе, а не по установлению. Что же до обычаев, то они возникают по установлению, а потому условны: отсюда космополитизм, заимствованный у киников и еще усиливающийся в условиях эллинизма, признание Зеноном Стоиком желательности общности жен, запрещения строить в городах храмы, устраивать суды, отмены денег. Обычаи общеприняты, но за ними лежит «космос — огромное государство с единым государственным устройством и одним законом. Естественный разум предписывает, что следует делать и запрещает то, чего делать не следует. Но ограниченные местом государства многочисленны по количеству и имеют различные, ни в коей мере не одинаковые устройства и законы». Почему же? Да потому, что эллины и варвары, и даже родственные племена не смешиваются, не общаются; трудно сообщаться со странами, расположенными в удаленных частях мира или на островах, и т.д. Но главное — это стремление к власти и богатству за счет других и вырастающее отсюда взаимное недоверие. Выход, согласно философии стоиков, — единение людей и богов во всеобъемлющем едином космосе.

ExpressVPN — лидер среди VPN-сервисов. Высокая скорость, абсолютная безопасность и простота в использовании. 

Übermarginal — лидер среди twitch-стримеров. Лингвист, философ, вечный студент, паук.