«Сто дней»

— Великий царь всея земли, владыка четырёх сторон света, — нараспев произнёс Наппия и тут же устало добавил: — Подними руки.

Тахзи повиновался. Сто дней выучки превратили его тело в покорный инструмент. Он смиренно отдавал себя в руки, что облачали его в роскошные ткани, словно в погребальный саван.

— Вот и всё. — Пальцы Наппии задержались у застёжки на плече. Он дёрнул головой, но взгляд его так и не поднялся до лица учителя. — Я сам испросил сопровождать тебя. Со своим сподручнее, ведь так?

Тахзи промолчал. Так и стоял там, где ему было велено — неподвижно, будто изваяние.

Сто дней. И каждый из них — украденное царское имя, ломившийся от яств стол, лицемерные низкие поклоны свиты и записанные на глиняных табличках распоряжения, которые ни разу не были исполнены. На рассвете сотого дня этот грандиозный обман заканчивался кровью. Тахзи знал это с той же ясностью, с какой чувствовал на коже утренний холод.

Спросить ли последнего совета у Господина Перевала? Но к Ушпилле не идут с пустыми руками. Заклинатель без обряда — попрошайка перед ликом Небес. Обряд же сейчас был во власти того, кто стыдливо прикрывал своё малодушие заученными формулами.

Наппия принял курильницу из рук немого служки. Пальцы ученика нервно перебирали звенья цепи. Короткого, чуть слышного вздоха хватило, чтобы Наппия совладал с собой. В груди Тахзи шевельнулось нечто, похожее на жалость. Двадцать обращений тому он забрал грязного мальчишку с голодными глазами из поселения шурмахов, выучил его языку ремесла, вложил в него своё знание, точно семя в плодородную землю, надеясь на всходы.

Теперь же всходы эти обернулись ядом.

В горле пересохло, язык царапал нёбо шершавым куском плоти.

— Воды, — повелел Тахзи.

Никто не двинулся с места. Лишь чья-то безликая тень отвесила учтивый, издевательски низкий поклон. Следом пришло горькое осознание: любого угнанного можно было выдрессировать в точности так же, как выдрессировали Наппию, стоявшего теперь здесь в роли его палача. Как выдрессировали самого Тахзи всего за сто дней.

Державе, перемоловшей в своих жерновах десятки покорённых народов, не было дела ни до кого из них.

Процессия двинулась во мрак переходов. Многоголосие двора, подобное гомону потревоженного улья, осталось за спиной. Внутри святилища властвовала иная стихия: текучий голос, восходящий к Ашшуру — одному ему здесь служили.

Ашшур возвышался впереди — исполин, чьи обсидиановые очи взирали на смертных, не мигая. У его ног стояли боги покорённых народов: тех, кто напоминал о старых победах и чьи имена уже стёрлись из памяти, задвинули вглубь, а свежие трофеи, ещё не успевшие остыть от дыхания завоевателей, выставили ближе ко входу, чтобы каждый входящий знал — здесь власть не знает предела.

Пред верховным богом плиты были истёрты до маслянистого блеска бесчисленными подношениями; на плечах пленённых богов лежал слой нетронутой пыли. У подножия каждого белела табличка, на которой были начертаны имя и год покорения.

Тахзи нашёл глазами Ушпиллу прежде, чем успел об этом подумать. Бог его предков и тайных молитв стоял под этой же крышей, бесконечно мельче бога-завоевателя, и табличка при нём была такая же, как при всех. Наппия прошёл мимо, и шаг его ни на миг не сбился. Если в душе ученика и роились сомнения, внешне он ничем их не выказал.

Ноги Тахзи вросли в камень, как корни векового кедра. Процессия продолжала движение, оставляя его у порога, где на него со всех сторон взирали бесстрастные лики побеждённых божеств.

Впервые он стоял перед своим богом не как истинный слуга, а как ложный царь — и непрошенная мысль горечью обожгла разум: Ушпиллу лишили рода, как и его самого. Тридцать два обращения он трудился в горах, принося своему богу скудные жертвы, получая взамен ещё более скудные милости: Ушпилла всегда требовал мало и давал мало, как и подобает богу скал и ветров. Теперь его взор безнадёжно мерк перед гордым и вечным взором Ашшура.

Рядом пустовал постамент, зияя, как вырванный зуб. Тахзи помнил, чей бог здесь стоял: соседи шурмахов, жившие за перевалом, предпочли присягнуть, а не восстать, за что и снискали милость. Бог был возвращён в их обитель с высеченной печатью Ашшура на челе.

У Господина Перевала не осталось никого. Ему предстояло стоять под этими сводами и молчать столько, сколько выдержит камень. В этом доме бог без народа был лишь добычей, немым свидетелем нескончаемой войны.

Сто дней Тахзи избегал этого знания, цеплялся за право не смотреть, надеясь, что однажды бог вернётся к нему. У пустого постамента «однажды» превратилось в «никогда».

Кто-то мягко подтолкнул его в спину.

Тахзи поднялся на помост и встал ровно там, где было велено. Наппия разжёг угли, и в полумраке святилища заклубился дымок с густым запахом мирры.

— Великий царь всея земли, владыка четырёх сторон света, отводит от трона дурное знамение, — провозгласил ученик. — Да завершится его правление благословением.

И отворот знамения, и скорбь по ушедшим у шурмахов начинаются одним и тем же перечислением имён, и до последнего слова их никак не различить. Лишь оно объявляло, кем отныне становятся названные — свидетелями или мёртвыми.

Тахзи заговорил. Голос его, поначалу сухой и хриплый, набрал силу, окреп и зазвучал на языке горных ручьёв и ветров, что выли в ущельях, — языке, которому его учили в детстве, ещё до того, как он стал заклинателем. Он назвал себя — Тахзи, сын Тахзи, из рода Рогатого Льва. Назвал свою землю — Кремнистый хребет, что тянется на восток до самых границ империи. Назвал своих предков — тех, кому оставлял подношения в горах, чьи имена шептал в минуты тоски. И среди них прозвучало имя Ушпиллы…

Слова, слетавшие с его губ, принадлежали не ему — то были слова камня, чей безжизненный взгляд колол его в спину. Горло вдруг стянуло, точно ледяная рука сжала его изнутри.

— Имена названы. — Наппия поднял руку в торжественном жесте. — Да запечатает их великий царь.

Тахзи не проронил ни слова. Он не смотрел на Ушпиллу, но словно видел его каменные очи, из которых свет ушёл двадцать шесть обращений назад, и его сложенные руки, что никогда больше ни благословят, ни покарают.

«Ты же знаешь, — шепнул внутренний голос. — Он ничего не даст тебе. Отныне он — пустота».

Но сам Тахзи ещё не стал пустотой.

— …и нарекаю вас мёртвыми, и предаю праху.

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец, и звук их раскатился по сводам, отозвался в каждой трещине, в каждом изломе высеченных божеств. Наппия вскинул голову. Впервые за всё утро он поднял на учителя глаза — широко распахнутые от беспомощного изумления.