Стихоплеть упадочно

Приятно быть внештатным репортёром. Это открывает небывалые просторы для самовыражения.

Московское арт-пространство «Склад №3» всегда казалось мне рассадником очень специфических душевных заболеваний, потому я охотно согласился обозреть поэтическое соревнование «Стихоплеть». У меня было четкое представление, что ждёт меня в этом месте. Но приготовиться в достаточной мере было невозможно, и это пугало. Лёша Красов был моим напарником. Он заметил, — нужно надеть чёрное, — нам нельзя привлекать лишнее внимание. Но я не мог отказать себе в удовольствии от галстука цвета розово-леопёрдового месива. Может, это и сокрушило меня, в конце концов.

Явиться трезвым означало бы словить паническую атаку в лучшем случае, в худшем — выступить на открытом микрофоне. Всё, что я мог сообразить, это фляга светлого рома, которая опустошалась в нефильтрованное из барного холодильника. Не то что бы я осознанно опустился до употребления алкоголя, но система не оставила мне иного выбора.

Мы опоздали почти на час. Я переживал. Скоро осознал, — благодаря опозданию мы избежали начала турнирной сетки. Хорошо знакомое складское помещение со сценой на поддонах, с дребезжащими колонками и сомнительной публикой. Почему я так часто тут бывал? Наверное, это легкий путь почувствовать себя причастным к чему-то самобытному и нежному. Я до конца не хочу называть «Склад» панк-местом. Красов назвал дух места англицистическим.

Нас встретило стихотворение Леонида Ярошенко, — высокого человека, выражавшего всей своей наружностью большую печаль, встававшую в оппозицию месту и людям вокруг:

Ждёт в тёмной подворотне

Чилловый парень.

А так хотелось дойти живой

Домой?

И, понимаешь, что-то

Изменилось.

Непоправимо.

Ведь он был просто

Чилловый парень

С собачьей головой.

Держал расслабленные руки

В карманах джинсов

Вопреки —

И делал красоту

С невозмутимым видом.

Но оказалось, что внутри —

Такая бездна и уродство.

В ней жрёт собачий

Бесячий взгляд.

И манит жертва в подворотне.

Но рядом мусорской наряд.

Если сомнения — избавиться ли от трезвости как можно скорее — стёрлись ещё на разрисованной лестнице, то этот перфоманс смёл со стола крошки ластика. Может, Леонид хотел просто делать красоту с невозмутимым видом, но он всё-таки возмущался и мельтешил, что вводило в тоску. Может, он искренне хотел показать миру, что приобщён к высшей касте мыслителей и мужчин честной судьбы, то есть он — пацанчик. Мне не хотелось так думать. Если бы это было правдой, то передо нами стоял бы ещё более печального вида человек. Более упадочного, чем того просит мир и искусство. Иными словами, недалекий человек.

Уже после я заметил фигуру Соколова, — фронтмена группы «Влажность», самого собранного героя вечера, напоминавшего подобревшего сотрудника полиции в вытрезвителе, и просто хорошего ведущего. Мне стало интересно, мог ли он сдружиться с Ресторатором и не жарко ли ему проводить вечер в пуховике (мне пиджак быстро пришлось снять из-за удушающего нео-хипстерского воздуха).

Следующей выступала Даша Чайка. Я не помню, как она выглядит. Мне уже было сложно концентрироваться на совокупностях вещей, потому сознание выбирало самое притягательное. В момент выхода Чайки на сцену и половину её первого стихотворения самым притягательным были кармашки на чёрных берцах. Эти кожаные кармашки с кнопкой гипнотизировали меня слишком долго, непрофессионально долго. С этой мыслью я переключился на другую частоту, поймав ушами слова:

Над тентом русского стекла

Дымятся вены у Saint P.

На белом лифте, прям до потолка

Мне поднимают взгляд на взгляд… хи-хи

Как саркастично палит глаукома в занозные красивые оконца.

А Лёша Виниченко говорит:

Здесь небо ниже.

Стою на голове, чтоб наступить на солнце,

Но тут же спотыкаюсь о вечно сохнущую простынь облаков

И повторяю трижды:

Здесь был Оксимирон,

Здесь был Оксимирон,

Здесь был Оксимирон.

«Saint P» произвёл на меня эффект приставленного к мошонке утюга, из-за чего я почти сбился с повествования. Я был уверен, что Даша хотела меня добить словом «глаукома». Пропитанный духом соревнования, я продолжил слушать. Последний сестет дал мне понять, — если встать на руки в Петербурге и стукнуться головой о брусчатку, обязательно вспомнишь Оксимирона. Хорошо, что я никогда не был в этом страшном городе. Последние слова Чайки, которые я запомнил, были «наркотики употребляет блядь». Я ощутил небывалое спокойствие, веру в свое поколение и желание выпить ещё.

Соколов объявил перекур. Это означало, что нам предстояло поговорить с публикой. Молчаливая договоренность созрела сама внутри наших с Красовым голов, — мы существуем вместе со слушателями и для слушателей, иначе жизнь наша не стоит говна голубиного, и гореть нам в собственносочиненном Аду под песни детского утренника. Мы пристали к группке ребят альтернативной наружности. Пускай технически можно считать себя неформалом, даже если надел цветастый галстук и болгарский костюм. Но они были темнее и самоувереннее нас. Меня хватило только на то, чтобы представить себя и моего напарника. Красов подхватил, задав вопрос:
— Что вам не нравится в сегодняшней «Стихоплети»?

— Нам не нравятся цены на пиво.

Я не помню остальные ответы. Я уже был сокрушен до глубины моей грешной души.

Я был на грани нервного срыва из-за невыносимого страха, — чувствовал, что вскоре могу устроить спектакль. Я мог пострадать и покинуть мероприятие раньше положенного с многочисленными увечьями, оставив Красова на растерзание дикарям московской поэзии. Я не мог этого позволить, — он слишком молод, свеж и невинен, чтобы быть свидетелем подобного. Я старался держать себя в руках. Меня успокаивало, что всё пока шло неплохо. По крайней мере, никого на насадили на гантелю.

Позже Красов написал мне: «Самое приятное на "Стихоплети" — выдохнуть после очередной постмодернистской и (обязательно) матерной строчки. И вдохнуть, осознав первенство всемирно известного журнала "Литр"».

— Рома Новиков и Антон Кобец!

Я слышал сплетни об Антоне Кобеце. Арсений Длинный говорил, что из-за трудного жизненного эпизода (не читаем как «запой») ему пришлось прервать общение с хорошим другом Антоном, который любезно помогал с организацией выставки. Н*(Фамилия удалена по требованию редакции) утверждал, что Кобец «собирался выебать Арсения». Склонен считать, что это всего лишь сломанный телефон. Одним словом — ложь.

В остальном Кобец был похож на Маяковского, разобравшегося со своим вкусом и перенаправившего страсть с идеологии государственной на идеологию индивидуального существования. По крайней мере, мне так показалось пост фактум.

С неба падает кокаин.

И птицы из ужастика Хичкока,

Не улетая из блаженных зим,

Вдыхают дурь небесного истока.

Им снятся наркотические сны

Про птичьего разгневанного бога,

Их перья, как и мысли холодны,

Не улетевши, ждут они итога.

Не страшно, холодно, кайфово.

Жаль, что охрипли соловьи.

Как спеть зиме о том, что снова

Пусть кинет им наркотики свои.

Кружится в небе птичий кокаин.

До Рождества осталось две недели.

Снежинки, словно пачки балерин,

Которые со сцены улетели…

Я бы хотел сказать, — если книги контркультурной оранжевой серии стали человеком, мы бы увидели Антона Кобеца. Это было бы лукавством, ведь имеет место скорее похожесть Антона на типичного читателя оранжевой серии. Хотя не удивлюсь, если он такое не читает. Но было что-то внекультурное и даже вневозрастное в том, как (всё же) пропитанные настроением миллениала слова вылетали из его рта. Это было антитеатрально, при этом не пошло и не грязно, хотя и являлось сухим криком. Это было естественно. Так же естественно, как ворона может пробить клювом позвоночник белке, после чего остаётся лишь наблюдать за мучительной смертью зверька, приговаривая: «Это природа». Также и тут: «Это Кобец». Соответственно, заряжаться от его энергии мог лишь тот, кто уважает суровый природный закон. Иные пошли бы на перекур со словами «деревенский какой-то». Я же был большим фанатом суровых природных законов, потому оценил автора по достоинству. Красов считал, что Кобец находится в состоянии перманентного оргазма.

Мы поговорили с Антоном о его книжке «Каверна». Я хотел её украсть, чтобы скрасить вечер поэту, ведь нет ничего приятнее, чем осознать, что кто-то собрался духом и осмелился украсть твою книгу. Но я передумал.

Мы пошли на очередной перекур, там долил рома в пиво. Я встретил старую знакомую — студентку литинстута. Мы обсудили, почему Андрей Тарковский был мошенником и бездельником. Это было последнее, что я помню.

Мы вели аудиозапись вечера. Как назло, с начала разговора о Тарковском она прекратилась и, по всей видимости, возобновил я её только спустя час. Последние тридцать минут записи не представлялось возможным разобрать. В основном были слышны несвязные стоны и мычания. Лишь в середине этого фрагмента, после оглушительного автомобильного гудка, речь становится внятнее, — в ней возможно разобрать следующее: «Они все одинаковые. Все одинаково боятся микроволн <…>. Огурец покрылся пухом. <…>.  Как они узнали об этих секретах общества? <…>. Нужны ли глупые вопросы вообще? <…>.  Помытый узбек. <…>.  Что такое полезный вопрос? <…>.  Автор гедонист или кто? <…>.  Важны ли имена? <…>. Быть в событии. <…>. Кобец орёт, как деревенщина. <…>.  Мы не в том положении. <…>.  Есть ли более проверенный аппарат, чем поэзия? Наверное, секс. <…>. Представительство — это престижно. <…>.  Турок и еврей Соколов. <…>. Охуеть, мероприятие». Затем мысль растворяется в животноподобных рыках и икоте. Я так и не узнал, кто был победителем «Стихоплети». Меня это совершенно не расстраивает.

От А. Красова

П. Железнодорожникову

Победил нежный Рома Новиков. Он вовремя нащупал верную точку напряжения в воздухе, когда было уместно надавить на чувства девушек-зрительниц и прочитать стихи о младшей сестрёнке. Парень молодец. Он всё понял верно.

На следующий день я обнаружил себя в ванне почти полностью голым в квартире Паши Кисты. Одежда лежала мокрой на полу, там же был телефон с разбитым стеклом. Я боялся шевелиться. Неверный поворот туловища мог спровоцировать полное опустошение желудка. Мигрень разрывала скромную черепную коробку. Меня тешила лишь одна мысль, — такие состояния имеют свойство когда-нибудь заканчиваться. Первые пятнадцать минут я ждал с великой надеждой. Мне становилось только хуже. Нужно было принимать меры. Я представил, что моё «здоровье» существует во мне в определённом процентном соотношении и оно разбредено по всему телу.

Возникла уверенность, что единственный способ обойти печальные последствия, — это ментально сконцентрировать всё своё ощущение здоровья (я вообразил, что моё тело состоит на десять процентов из здоровья и на девяносто процентов из нездоровья) в определённом пучке. Мне показалось, что это должен быть мой живот. Всё то немногое, что не воет в агонии, должно образовать центр сопротивления и встать в оппозицию поработительским токсинам; поставить конец алкогольной автократии — проще говоря, устроить революцию. Liberté, Égalité, Fraternité.

В этом великом порыве мне удалось опереться руками о край ванны. Перевалить своё тело на пол (не говоря уж о том, чтобы встать на ноги), означало бы открыть масштабную кампанию, как бы эмиграцию Ленина в Европу. Я не был уверен, что настрой сопротивления настолько непоколебим, потому первой задачей поставил лишь себе дотянуться до телефона. Если бы он не работал, то Владимир Ильич потерял равновесие на броневике, упал бы и раскроил бы себе череп.

Наклонив своё туловище в попытке дотянуться до телефона, я почувствовал течение неопознанной энергетической массы к своей голове. Мне стало страшно. Но было очевидно, — экстремальные обстоятельства требуют сверхусилий. Моё тело было слабым, но дух — грозным. Я представил, что к моей голове по брусчатке Парижа течёт кровь из обезглавленного тела Людовика XVI. Так я снова оказался в лодке — в том же положении, в котором и очнулся, но с телефоном. Он работал. Я позвонил главному редактору.

— Алло?

— Никита Михайлович, выполнение специального задания обретает непредвиденно новые масштабы, требую редакцию перечислить сумму для покрытия дополнительных расходов. Тысячи хватит.

— …Сейчас восемь утра, понедельник. Ты всё ещё на «Складе»?

— Я не уходил оттуда головой.

— Если тебе нужны деньги на опохмел, мог бы так и сказать. Где Красов?

— Пока не задумывался.

— Ты обещал всё прислать до конца недели. Жду.

Броневик переехал бездыханное тело. Кишки намотаны на колёса. Облысевшая голова насажена на флагшток. Сопротивление пустилось в бега. Меня вырвало, и я потерял сознание.

Поэзия чужда моей душевной организации. Стих — это поистине метафизический продукт. Он не иррационален, но вне рациональности; и он имеет какое-то достоинство, только когда его автор не смеет задумываться о том, как жители разумной части Вселенной могут воспринять написанное. Поэзия не продукт, — это лишь попытка транскрибировать тончайшие колебания души. А предпочтения отдельным авторам отдают не потому, что читателям нравятся слова, — суть в том, что и кто стоит за ними. Существует важная закономерность между внутренним миром поэта и его текстами, как бы очевидно это ни звучало. Невозможно врать в стихах, это делает их пустыми. Разве что в гимнах и рифмованных рекламных лозунгах.

Проза и драма — это продукты, авторы которых обладают обширным инструментарием для манипуляций над ощущениями и воззрениями читателей. Полотно слов, словно камуфляжная сетка над подлинностью, или мозаичное стекло.