Стих 9 «Кирена»

Пифийского победителя о медном щите,

Милостью глубоко подпоясанных Харит,

Хочу я прокричать Телесикрата,

Обильного мужа,

Венец Кирены, гонительницы коней, —

Той Кирены,

Которую из гудящих ветром впадин Пелиона,

Дикую деву,

Похитил Феб с золотых колес,

Чтоб владычить ей там, где обильными стадами и плодами

Расцветает третий корень бескрайней милой земли.

Сереброногая Афродита

Вышла навстречу делийским гостям,

Взявшись за слаженную богом колесницу

Легкою рукой;

Милый стыд принесла она к сладкому их ложу,

Общий брак смесила она меж богом и дочерью

Мощного Гипсея,

Царя окружных лапифов,

Третьего в роду от Океана, —

А его в славных складках Пинда

Родила, возрадовавшись о ложе Пенея,

Наяда Креуса,

Дочь Земли.

Это он вскормил Кирену, чьи локти сильны,

И не любила она ни возвратный бег челнока по станку,

Ни радость пиров среди верных друзей, —

Нет: меч и дрот

Медный обрушивала она на лесных зверей,

Мирный покой добывая для отчих стад

И мало взыскивал с ее век перед зарей

Сладкий наложник — сон.

В безоружном одноборстве с тяжелым львом настиг ее

Дальний стрелец с широким колчаном, Аполлон;

И так он выкликнул Хирона из покоев его —

«Выйдя из святых пещер, сын Филиры,

Подивись на женскую мощь и дух,

Как юная бьется, не дрогнув лбом,

Сердцем осиливая усталь,

В душе не обуреваемая страхом!

Кто родил ее? Отсевном какого сева

Она держит убежища тенистых гор?

Силу она вкушает безмерную!

Праведно ли поднять на нее громкую мою руку,

Праведно ли с ее ложа сорвать медовый цветок?»

И ярый кентавр,

Усмехнувшись из-под добрых бровей,

Отозвался таким ему советом:

«Умному Эову

Тайные вверены ключи

Святых ласк. И богам и людям

Стыдно у всех на виду

Мять первины сладкого ложа, —

Оттого-то тебя, кто не властен лгать,

Медвяный пыл

Понуждает к притворному слову.

Откуда ее род,

Спрашиваешь ты, владыка?

Спрашиваешь ты, кто знаешь

Предел всех путей и цель всех вещей,

И сколько вешних листков брызжет из земли,

И сколько песчинок клубят моря и реки меж вихрей и волн,

И все, чему быть, и откуда быть?

Но уж если тягаться мне с мудрым,

То слово мое — вот:

Ты пришел сюда быть ей мужем,

Ты умчишь ее за море в избранный Зевсов сад,

Ты поставишь ее владычицею города,

Где надравнинный холм принял люд с островов,

И державная Ливия, край широких лугов,

По-доброму примет в золотом дому твою славную нимфу,

И будет ей жребий — взять эту землю в дар,

Не бесплодную порослями, не беззнатную живностями,

И родит она дитя, которое светлый Гермес

От милой матери

Умчит к престолам Земли и Времен.

На колени приняв младенца,

Увлажнят они ему губы нектаром и амвросией,

Поставят его в бессмертии Зевсом и Аполлоном,

В отраду ближним, в охрану стадам —

И за то назовут его Номием — пастырем и Агрием — ловчим,

А за это — Аристеем, лучшим из всех».

Это сказав,

Побудил он Феба к сладостному браку.

Быстр божий труд, краток божий путь:

В тот же день устроился брак

В терему золотой Ливии,

Чтобы править ей там городом,

Лучшим в красоте, ведомым в борьбе.

Так и теперь,

У трижды святого Пифона

Сын Карнеада

Сочетал Кирену с цветущей Удачей:

Он явил Кирену в победе своей,

И она его примет, благосклонная,

В отчий край, где прекрасны женщины,

Ибо несет он из Дельфов вожделенную славу.

О великом речь — всегда велика;

Краткость расцветив — знатока потешишь;

А знать свой час — превыше всего.

Видели семивратные Фивы:

Знал свой час Иолай,

Когда отрубил он лезвием голову Еврисфея

И был зарыт,

Где лег и праотец его, колесничник Амфитрион,

Гость кадмейских спартов, ристателей белых коней,

Которому умная Алкмена

От него и от Зевса

Родила в одни роды двух необорных близнецов.

Но какой глупец не обратит уста свои к Гераклу,

Не помянет Диркейскую струю,

Вспоившую и его и Ификла?

Мне же петь их по добром исходе каждой мольбы.

Да пребудет со мною

Чистый свет звенящих Харит!

Я говорю:

И на Эгине,

И на Нисейском склоне

Трижды прославил он этот город,

Трудом избежав безмолвного бессилия.

Пусть же ни единый из сограждан,

Ни друг, ни враг

Не темнит молчанием добрый труд, что принят за всех,

И не рушит завета морского старца, —

А завет таков: «Хвали и врага за красивые дела

Всем сердцем, и будешь прав».

Недаром, Телесикрат,

Глядя на многие одоления твои,

Девушки молча молят

Каждая себе такого мужа или сына,

На урочных ли празднествах Паллады,

На олимпийских ли,

На тех ли, что в честь глубокогрудой Земле,

На несчетных ли в твоей родине.

Утолена моя песенная жажда,

Но иная некая древняя слава движет меня

Это долг

Разбудить память прародителей твоих,

Что сошлись под город Ирасу о ливийской жене,

Что сватались к дочери Антея

За прекрасные ее кудри, за добрую ее славу.

Много было лучших из соплеменных,

Много притязало из чужеродных,

Ибо видом была она чудо,

И на цветущий плод златоувенчанной ее Юности

Льстился каждый жнец.

Но к славнейшему браку растил ее отец:

Слышал он, как Данай для сорока восьми дочерей

Быстрого брака достиг в Аргосе в предполуденный час,

Выведя хор их к рубежу борьбы,

Спором ног повелев решать,

Которая — кому из сошедших в зятья.

Так и ливиец

Выбрал жениха по невесте:

Он поставил ее во всем уборе ее

Целью у предельной черты,

И сказал, что уведет ее тот,

Кто первым домчится коснуться ее одежд;

И тогда-то Алексидам,

Вырвавшись в быстром бегу,

Милую деву взял рукою за руку

И повел сквозь конные толпы номадов.

А они им сыпали листья и несли венки,

Ибо крылья многих побед

Бились у него за плечами.