Стертые

Часть 1. Дыра в памяти

Тишина была не просто густой, она была бетонной.

Она давила на барабанные перепонки с такой силой, что хотелось разодрать уши в клочья, лишь бы туда проник хоть какой-то звук. Желудок скрутило спазмом раньше, чем мозг успел обработать хоть одну мысль. Нил попытался сглотнуть, но язык прилип к пересохшему нёбу, шершавому, как наждачная бумага. Во рту стоял мерзкий металлический привкус, смешанный с кислятиной отсыревшего подвала.

Он открыл глаза.

Темнота не рассеялась. Она лишь слегка посерела по краям, обретая очертания грязных бетонных стен. Холод проникал сквозь тонкую ткань футболки.. нет, не футболки. Какой-то робы. Больничной робы. Воняло машинным маслом, ржавчиной и чем-то сладковато-гнилостным, как от дохлой крысы за стеной. И кровью. Запах крови Нил узнал бы даже в коме. Он чувствовал его собственной кожей, каждой зажившей и незажившей раной.

Он попытался пошевелиться. Правая рука взорвалась болью от запястья до плеча. Металл врезался в плоть. Наручники. Тяжелые, полицейские, с тупым краем, который уже успел натереть кожу. Его приковали к чугунной трубе отопления, уходящей вертикально в низкий потолок. Труба была холодной, мертвой. Отопление не работало. Ему стало смешно. Истерически смешно. Его похитили и приковали к батарее, которая не греет.

– Очнулся.

Голос раздался не спереди. Сбоку. Слева. Нил даже не сразу понял, что этот голос был лишен какой-либо интонации.

Джостен повернул голову. Медленно. Каждый шейный позвонок хрустнул, отдаваясь тупой болью в затылке. В углу, прямо на холодном бетонном полу, скрестив ноги, сидел человек. Он сидел совершенно неподвижно, и именно эта неподвижность была страшнее любого крика. На коленях у него лежал нож. Лезвие тускло блестело в свете единственной лампочки, болтающейся под потолком на длинном проводе. Света было ровно столько, чтобы Нил мог разглядеть светлые, почти белые волосы, тяжелую черную куртку и абсолютно пустые глаза.

Глаза, похожие на осколки бутылочного стекла. Карие с золотыми искрами, которые не излучали ни тепла, ни интереса, ни ненависти. В них не было ничего.

Эндрю Миньярд.

Имя вспыхнуло в голове Нила, как короткое замыкание. Картинка, звук, запах, все разом. Но как только он попытался ухватиться за это имя, вытянуть за ним цепочку воспоминаний, где они виделись, что их связывает, в голове раздался оглушительный треск, и перед глазами поплыли белые пятна. Нил зажмурился. Пустота. В голове была чертова зияющая пустота.

– Я задам тебе вопрос, – продолжил Эндрю все тем же бесцветным голосом. Он не двигался. Даже губы его, казалось, двигались с минимальной амплитудой. – Ты ответишь. Или не ответишь. От этого зависит, как быстро закончится твоя боль.

Нож в его руке слегка качнулся. Лезвие поймало блик лампочки, и солнечный зайчик скользнул по грязному лицу Нила.

– Ты Нил Абрам Джостен? – спросил Эндрю.

Вопрос был простым. Имя. Собственное имя. Нил открыл рот, чтобы ответить "да". Это же правда. Его так зовут. Нил Абрам Джостен. Это единственное, что он знал. Но в тот же момент, когда мышцы гортани напряглись, чтобы издать звук, где-то в подкорке, на уровне животного инстинкта, взвыла сирена. Сирена, которая спасала его от головорезов матери, от федералов, от наемников Мясника Балтимора. Ложь. Имя это ложь.

Он не знал, почему. Он не помнил причин. Но каждая клетка его тела орала: это имя носить нельзя. Оно пахнет смертью.

– Нет, – прохрипел Нил. Собственный голос показался ему чужим, скрежещущим.

Эндрю моргнул. Это было первое движение за минуту. Медленное, ленивое. Затем он встал. Без рывка, без усилия, перетек из сидячего положения в вертикальное, словно в его теле не было костей. Он подошел ближе. Кроссовки ступали по бетону абсолютно бесшумно. Эндрю опустился на корточки прямо перед Нилом, так близко, что Нил почувствовал запах. От него пахло сигаретами и чем-то сладким, приторным, как леденцы.

– Неправильный ответ, – тихо сказал Эндрю.

Нил не успел ничего понять. Он даже не увидел замаха. Просто лезвие ножа, секунду назад бывшее на уровне глаз Эндрю, оказалось у его правого бедра. В следующую секунду острая, невыносимая, выворачивающая наизнанку боль пронзила ногу. Нил взвыл. Это был не крик. Это был утробный, животный вой, который вырвался из груди, раздирая горло. Эндрю не просто ткнул ножом. Он провернул лезвие в ране. Кровь горячей волной хлынула по бедру, пропитывая тонкую робу, мгновенно делая ее липкой и тяжелой.

– Смотри на меня, – скомандовал Эндрю. Ни одна черточка его лица не изменилась. Он все так же безучастно смотрел на корчащегося от боли Нила. – Не на нож. На меня.

Нил, задыхаясь, сфокусировал взгляд на его лице. От боли в глазах плясали красные круги. Эндрю вытащил нож. Кровь запульсировала сильнее, толчками выплевываясь из раны. Сознание поплыло.

– Ты Нил Абрам Джостен, – произнес Эндрю на этот раз утвердительно, без вопросительной интонации. – Ты нападающий Лисов Пальметто. Мой подопечный. И ты исчез год назад. Мы сожгли тебя в крематории. Я лично бросил горсть земли на твой гроб. А теперь ты сидишь здесь, в этом богом забытом гараже, и смотришь на меня взглядом побитой шавки, которая не помнит свою кличку.

Каждое слово било, как выстрел. Год. Пальметто. Лисы. Похороны. Земля на крышке гроба. Картинки, как разряды молний, проносились в голове Нила. Оранжевая форма. Рев трибун. Запах лака для клюшек. Смех Мэтта. Шипение Эндрю. Но все это было перечеркнуто черным маркером. Поверх этих ярких, родных воспоминаний была наложена толстым слоем какая-то другая реальность. Белые стены. Потолок. Лампы. Голоса, монотонные, сверлящие. И боль. Бесконечная, непрекращающаяся боль, которую причиняли не телу, а разуму.

– Я... не... помню, — выдавил Нил сквозь сжатые зубы. Боль в ноге была адской, но паника от провала в памяти оказалась сильнее. – Я ничего не помню. Только... больницу. И голоса. Они... они что-то делали с моей головой.

Эндрю молчал. Он оторвал взгляд от лица Нила и уставился на рану, из которой все еще толчками выходила кровь, но уже медленнее. Затем он сделал то, чего Нил никак не ожидал. Он снял свою куртку. Под ней оказалась черная толстовка с обрезанными рукавами, открывающая мощные предплечья, покрытые шрамами. Эндрю с треском оторвал рукав от своей толстовки, оголяя левую руку. Плечо пересекал ровный хирургический шрам, еще свежий, розовый. Нил тупо уставился на этот шрам, не понимая, что происходит.

Эндрю сноровисто, грубо перетянул бедро Нила выше раны, используя рукав как жгут. Больно. Очень больно. Но кровь остановилась.

– Ты забыл год, – проговорил Эндрю, затягивая узел зубами. Теперь, когда он был без куртки, Нилу были видны бинты, выглядывающие из-под ворота толстовки на груди. Свежие. Слегка окрашенные. – А мне нужно, чтобы ты вспомнил сегодня. Не завтра. Не через неделю. Сегодня. Потому что, видишь ли, мы оба с тобой в полной жопе, и времени у нас, – он бросил быстрый взгляд на бетонную лестницу, ведущую наверх, к заколоченной наглухо стальной двери, – примерно до рассвета.

– Кто... – начал Нил, но Эндрю оборвал его резким жестом.

– Заткнись и слушай. Ты не умирал. Точнее, ты умирал, но тебя забрали. Инсценировка. Федералы, мать их. Секретный отдел по защите свидетелей или что-то похуже. Им нужен был не ты. Им нужен был твой отец, Натан Веснински, через тебя. Но сломать тебя, это все равно что голыми руками сломать стальную арматуру. Ты не сдался. И тогда они изобрели новый способ. Вместо того чтобы ломать тебя, они решили переписать.

Эндрю замолчал, прислушиваясь к звукам сверху. Кажется, где-то далеко хлопнула дверца машины. Он поднялся на ноги и посмотрел на Нила сверху вниз. В его взгляде впервые за все время мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее знакомую ярость. Ярость собственника.

– Год, Нил. Год они стирали тебя по слоям. Сыворотка правды, сенсорная депривация, гипноз. Они выжгли из твоей башки все, что можно, но забыли про одну вещь. Ты не чертов жесткий диск. Ты человек. И те воспоминания, которые стали частью твоей физиологии, они стереть не смогли. Твои рефлексы, твой язык тела, твой запах. Я узнаю твой запах из тысячи. Даже если ты сам забудешь, как тебя зовут.

Он наклонился, и его лицо оказалось в миллиметре от лица Нила. Теплое дыхание обожгло губы.

– Там, наверху, меня ждет мой брат и остальные Лисы. Мы прорвались сюда через пять слоев охраны, чтобы забрать тебя. Мы пролили много крови. И я сейчас задам тебе последний, самый важный вопрос, и даже если твой больной мозг попытается ответить "нет", твое тело скажет правду. И если правда окажется не той, что мне нужна, я убью тебя прямо здесь. Прямо сейчас. Быстро. Из уважения к тому, кем ты был.

Эндрю поднес окровавленный нож к горлу Нила. Лезвие коснулось кадыка. Холодное. Чистое. Нил перестал дышать.

– Скажи мне, Нил Абрам Джостен, – медленно, почти по слогам произнес Эндрю, и его зрачки наконец расширились, поглотив золотистую радужку, сделав глаза бездонно-черными. – Скажи мне... что я тебе обещал? Что я обещал тебе в ту ночь, на крыше башни Лисов, когда ты стоял на краю и был готов спрыгнуть?

Слова ударили под дых.

Крыша. Ветер. Звезды над головой, яркие, как соль на черном бархате. И он, Нил, смотрит вниз, на огни кампуса, такие далекие и безопасные. А за спиной стоит Эндрю. Без оружия. Просто стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на затылок Нила. И говорит что-то. Что-то очень важное. Самое важное в его гребанной жизни.

Боль в ноге исчезла. Паника ушла. Страх смерти растворился. Осталась только эта сцена, яркая, как вспышка. Он вспомнил. Вспомнил интонацию Эндрю, в которой сквозь привычное безразличие пробивалась стальная нить обещания. Обещания, которое было страшнее любой клятвы.

Слезы потекли по грязным щекам Нила. Он не чувствовал их. Он смотрел в бездонные глаза вратаря, защитника, своего единственного человека во всей этой прогнившей вселенной и прошептал слова, которые были вытатуированы где-то глубоко в голове.

– «Я не дам тебе упасть. Но если ты все же решишь прыгнуть...» – голос Нила сорвался на хрип.

– «...я прыгну первым», – закончил за него Эндрю.

Нож упал на бетонный пол с оглушительным звоном. Эндрю схватил лицо Нила обеими руками, грубо, до боли сжав скулы. Его пальцы дрожали. Его всего трясло, как в лихорадке. Он прижался своим лбом ко лбу Нила, зажмурившись, и издал звук. Это был не всхлип, не стон. Это был выдох, в котором смешалось все, год ада, тонны пролитой крови, километры пройденных дорог и эта, последняя, секунда абсолютного, выжигающего душу облегчения.

– Это ты, – прошипел Эндрю прямо в губы. – Черт тебя дери, Джостен. Это, мать твою, ты.

Где-то наверху загрохотали взрывы. Здание дрогнуло. Посыпалась пыль с потолка. Началось.

Нил не понял, как они оказались на ногах. Мир вокруг превратился в калейдоскоп из серого бетона, мерцающего света и боли. Боль пульсировала в ноге в такт бешеному сердцебиению, но он игнорировал ее. Он был жив. Он был собой. Все остальное не имело значения.

– Идти можешь? – голос Эндрю снова стал сухим и деловым, без тени той бури, что бушевала в нем минуту назад. Он поднял нож и вытер лезвие о свои штаны.

– Да, – соврал Нил. Он даже не был уверен, что сможет стоять, не опираясь на трубу.

Эндрю посмотрел на него, и взгляд его ясно говорил: "твою ложь я вижу насквозь". Но он ничего не сказал. Он просто подставил плечо. Нил ухватился за него, чувствуя твердые мышцы под тканью толстовки. Эндрю достал из-за пояса сзади пистолет. Нил не удивился. Эндрю без оружия это как Лис без хвоста.

– План простой, – сказал Эндрю, и они, спотыкаясь, двинулись к лестнице. – Мы выходим через гараж. Там, наверху, полный армагеддон. Кевин и Аарон забрасывают их дымовыми гранатами. Мэтт с Даниэль держат восточное крыло. Элисон прикрывает Рене, пока та вырубает их оборонную систему. Мы просто идем к выходу. Всех, кто встанет на пути, валим. Вопросы?

– У меня нет оружия, – сказал Нил.

Эндрю остановился на первой ступени. Он повернулся к Нилу. Его лицо осветила странная, совершенно безумная улыбка. Та самая улыбка, от которой у всех Лисов кровь стыла в жилах. Улыбка, не обещавшая ничего хорошего их врагам.

– Ты самое опасное оружие во всем этом здании, Абрам, – сказал он. – Ты просто пока об этом забыл. Но я напомню. Я тебе все напомню.

Он резким движением содрал остатки больничной робы с плеча Нила. Нил дернулся от неожиданности. На его левом предплечье, прямо на сгибе локтя, темнел странный шрам. Это был не просто порез. Это был рисунок. Стилизованная буква "А", вписанная в круг. Клеймо.

– Они пометили тебя, – прошептал Эндрю, касаясь шрама пальцем. Его прикосновение обожгло, как огонь. – Сделали своей собственностью. Но они забыли, чья ты собственность на самом деле.

Эндрю наклонился и прижался губами к клейму. Поцелуй был сухим, жестким, почти кусающим. Нил вздрогнул всем телом. Это было не нежно.

– Пошли, – Эндрю отстранился и взглянул на дверь наверху лестницы. – Нас ждут. И не смей сдохнуть по дороге, Джостен. Это приказ.

Он толкнул стальную дверь плечом. В гараж ворвался удушливый дым, грохот выстрелов и крики. Нил, хромая и цепляясь за плечо Эндрю, шагнул в ад. Он не помнил год своей жизни. Он не знал, что с ним делали. Но он знал одно: он вернулся. И теперь тот, кто посмел украсть его память, пожалеет, что не убил его, когда была возможность.