«Стеклянный сад»

Их первая встреча случилась на картинге, под небом цвета разбавленного молока, в тот день, когда трава казалась слишком зелёной, а асфальт — слишком горячим. Льюису было тринадцать. Его дреды тогда были короткими, смешно торчали в стороны, а на коленях, из-под гоночного комбинезона, виднелись ссадины. Он стоял у своего карта, тяжело дыша, и смотрел на мальчика, который только что обогнал его на повороте. Мальчик был высоким, светловолосым, с глазами цвета северного моря и улыбкой, которая, казалось, освещала всю пит-лейн. Нико.

— Ты классно ехал, — сказал Льюис, и его голос не дрогнул, хотя внутри всё сжалось от странного, незнакомого чувства.

— Ты тоже, — ответил Нико, и его акцент — этот мягкий, чуть гортанный немецкий выговор — показался Льюису музыкой. Он протянул руку. Льюис пожал её. Ладонь Нико была теплой, сухой и чуть шершавой от руля.

С этого дня они стали неразлучны. Их дружба росла, как дикий плющ — быстро, хаотично, оплетая всё вокруг. Они делили один номер в отелях, одну бутылку воды, одни и те же мечты о подиуме. Льюис, с его обострённым чувством справедливости и врождённой нежностью, всегда был защитником. Нико — аналитиком, холодным снаружи и отчаянно тёплым внутри. Они дополняли друг друга до такой степени, что казались двумя половинками одного целого.

Но в этой дружбе для Льюиса с самого начала таилась опасность, которую он отказывался признавать. Он был британцем, воспитанным в строгих рамках, где мальчики не плачут, а мужчины не обнимаются слишком долго. В его голове, как ржавый гвоздь, сидело убеждение, впитанное из обрывков разговоров, из телевизора, из страха перед собственным отцом: «испорченные» люди — это те, кто любит не так, как надо. Гомосексуалы, лесбиянки. Он не хотел быть испорченным. Он хотел быть нормальным. Он хотел быть хорошим.

И вот тут появлялся Нико.

Льюис не понимал, почему его взгляд всегда возвращается к Нико. Почему он запоминает, как тот заправляет волосы за ухо, как хмурится, когда считает что-то в уме, как пахнет его кожа — чем-то свежим, как морской бриз, и едва уловимым металлом. Он начал говорить вещи, которые сам себе не мог объяснить.

— Я бы хотел, чтобы моя будущая девушка была такой, как ты, — сказал он однажды, когда они сидели на балконе отеля в Монако, глядя на огни яхт. Нико замер, его пальцы, державшие стакан с колой, побелели.

— Как я? — переспросил Нико, и в его голосе прозвучала странная, тонкая, как паутина, боль.

— Ну, знаешь... — Льюис смотрел в сторону, боясь встретиться взглядом с этими голубыми глазами. — Ты добрый. Умный. Красивый, наверное. С тобой легко. Ты — мой лучший друг. Я хочу, чтобы моя девушка была таким же другом.

Нико ничего не сказал. Он просто кивнул, отпил колу и ушёл в номер. Льюис остался один, чувствуя, как что-то тёмное и липкое шевелится у него в груди. Он назвал это «заботой о Нико». Он не понял, что только что ранил его глубже, чем любой враг на трассе.

Нико любил его с первого взгляда. С того самого момента, когда Льюис, с разбитыми коленями, посмотрел на него с восхищением и сказал: «Ты классно ехал». Для Нико не было ничего важнее этих слов. Он полюбил Льюиса за его смех, за его страсть, за то, как он умел слушать, за то, как его тёмная кожа блестела на солнце. Но каждое «мы просто друзья» падало на его сердце, как удар хлыста. Каждое «я хочу девушку, похожую на тебя» было ножом в спину.

Он не мог сказать. Он боялся потерять то, что было. Он стал медленно умирать. Эта любовь была как медленный яд. Она не убивала сразу, но каждый день отнимала частичку его самого. Он стал тише, замкнутее. Он перестал улыбаться так часто. Льюис замечал это, но списывал на усталость от гонок, на давление. Он гладил Нико по спине, обнимал его за плечи, притягивал к себе, говоря: «Всё будет хорошо, я рядом». И Нико таял в этих объятиях, ненавидя себя за то, что не может сказать: «Ты нужен мне не как друг».

Льюис тоже страдал. Он не понимал, что с ним происходит. Он смотрел на Нико и чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение. Он хотел прикоснуться к его лицу, провести пальцами по светлым волосам. Он хотел поцеловать его. И этот желание было настолько сильным, настолько животным, что Льюис пугался самого себя. Он молился, чтобы это прошло. Он убеждал себя, что это просто дружба, что это братская любовь. Он говорил себе: «Я не испорченный. Я нормальный. Я не гей». Но каждую ночь, во сне, он видел Нико. Он видел, как они вместе, и это было так правильно, так естественно, что просыпаясь, Льюис чувствовал только стыд и ужас.

Он стал избегать тактильности, но это длилось недолго. Он не мог. Он возвращался к Нико, как наркоман к дозе. Он обнимал его, гладил по спине, шептал глупости на ухо. И Нико принимал это. Принимал всё. Даже те слова, которые его убивали.

— Ты знаешь, — сказал Льюис однажды, когда они смотрели фильм в его квартире в Лондоне, — я думаю, что настоящая дружба — это самое важное. Друзья никогда не предадут.

— Да, — тихо ответил Нико, глядя в экран. — Друзья — это навсегда.

Льюис почувствовал, как что-то сжалось в его горле. Он хотел сказать: «Я не хочу быть твоим другом. Я хочу быть твоим всем». Но он не мог. Он боялся. Боялся себя, боялся своих чувств, боялся, что его назовут «испорченным».

Нико терпел. Он терпел годами. Он видел, как Льюис встречается с девушками, как он говорит о них, как он смотрит на них. И каждый раз что-то внутри Нико умирало. Он стал холодным. Он стал отстранённым. Он стал похож на статую, которая лишь внешне напоминает живого человека. Льюис замечал это, но не понимал причины. Он думал, что Нико просто устал от гонок, от давления, от всего.

Однажды, после гонки в Монце, они сидели в пустом баре отеля. Нико был пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы его защита дала трещину. Он смотрел на Льюиса, который что-то рассказывал про новую девушку, и вдруг сказал:

— Замолчи.

Льюис остановился. Он никогда не слышал такого тона от Нико.

— Что? — переспросил он.

— Я сказал, замолчи, — Нико поднял на него глаза, и в них было столько боли, столько отчаяния, что Льюис отшатнулся. — Я больше не могу это слышать. Я не могу слышать о твоих девушках. Я не могу слышать, как ты говоришь, что хочешь кого-то похожего на меня. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со мной?

— Нико, о чём ты? — Льюис почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу.

— Я люблю тебя, — сказал Нико, и его голос сорвался. — Я люблю тебя, Льюис. С того самого дня, как мы встретились. Я люблю тебя так, что это убивает меня. Каждый день. Каждый раз, когда ты говоришь «мы просто друзья». Каждый раз, когда ты обнимаешь меня и говоришь, что я — твой лучший друг. Я не хочу быть твоим другом. Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня так, как смотришь на своих девушек. Я хочу, чтобы ты целовал меня. Я хочу, чтобы ты любил меня.

Льюис замер. Его мир рушился. Он смотрел на Нико — на этого светловолосого немецкого мальчика, которого он знал всю свою жизнь, который был его тенью, его опорой, его всем — и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Он хотел сказать: «Я тоже тебя люблю». Но слова застряли в горле. Он вспомнил всё, во что верил. «Испорченные люди». «Геи». «Это неправильно». Он отшатнулся.

— Нико, я... — начал он, но Нико перебил его.

— Не надо, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд. — Я всё вижу. Ты боишься. Ты боишься себя. Ты боишься того, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты чувствуешь. Я вижу это в твоих глазах. Но ты слишком трус, чтобы признать это.

Он встал и вышел. Льюис остался один. Он сидел в тёмном баре, смотря на пустой стакан, и чувствовал, как что-то внутри него умирает. Он потерял Нико. Он потерял своего лучшего друга. Он потерял свою любовь. И всё из-за страха.

Он не спал всю ночь. Он ходил по номеру, как загнанный зверь. Он вспоминал каждое мгновение, проведённое с Нико. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово. Он вспоминал, как Нико улыбался ему, как он смеялся, как он смотрел на него. И он понял, что все эти годы он был слеп. Он не видел, что Нико любит его. Он не видел, что он сам любит Нико. Он не видел, что его «нормальность» — это просто клетка, которую он сам себе построил.

Он понял, что Нико — это не просто друг. Нико — это его сердце. Нико — это его душа. Нико — это его всё. И он не может потерять его. Он не может жить без него. Он не хочет быть «нормальным». Он хочет быть с Нико. Он хочет быть «испорченным», если это значит, что он может любить Нико.

Он нашёл Нико на балконе его номера. Нико стоял, облокотившись на перила, и смотрел на ночное небо. Он не обернулся, когда Льюис подошёл. Он не сказал ни слова.

— Нико, — позвал Льюис, и его голос дрожал. — Нико, посмотри на меня.

Нико медленно обернулся. Его глаза были красными от слёз. Он выглядел таким уставшим, таким измученным, что Льюис почувствовал, как его сердце разрывается на части.

— Я не могу, — прошептал Льюис. — Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя.

— Ты сам сказал, что мы просто друзья, — ответил Нико, и его голос был холодным, но в нём была дрожь. — Ты сам сказал, что хочешь девушку, похожую на меня. Ты сам всё разрушил.

— Я знаю, — Льюис сделал шаг вперёд. — Я знаю, что я идиот. Я знаю, что я трус. Я знаю, что я боялся. Я боялся себя. Я боялся того, что я чувствую. Я боялся, что меня назовут «испорченным». Но я понял, что «испорченный» — это не про тебя. Это про меня. Это про то, что я пытался убить в себе самое лучшее, что у меня есть. Тебя.

Нико смотрел на него, и в его глазах медленно, как рассвет, разгоралась надежда.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он, и его голос сорвался.

— Я люблю тебя, — сказал Льюис, и эти слова, наконец, вырвались из его груди, как птица из клетки. — Я люблю тебя, Нико. Я люблю тебя больше всего на свете. Я люблю тебя так, что это пугает меня. Я люблю тебя так, что я не могу дышать без тебя. Я не хочу, чтобы ты был моей девушкой. Я хочу, чтобы ты был моим. Моим Нико. Моим всем.

Он сделал ещё один шаг и оказался так близко, что чувствовал тепло тела Нико. Он поднял руку и осторожно, как будто касался чего-то бесценного, провёл пальцами по щеке Нико.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости за все эти годы. Прости за каждое слово, которое причинило тебе боль. Прости за то, что я был слеп. Прости за то, что я был трус. Я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Я просто боялся это признать.

Нико закрыл глаза. По его щекам текли слёзы, но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Слёзы счастья.

— Ты идиот, — прошептал он, но в его голосе не было злости. Была только любовь. — Ты самый большой идиот, которого я знаю.

— Я знаю, — Льюис улыбнулся, и его улыбка была светлой, как солнце. — Но я твой идиот. Если ты, конечно, ещё хочешь меня.

Нико открыл глаза. Он смотрел на Льюиса, и в его взгляде было столько любви, что Льюис почувствовал, как его сердце переполняется.

— Я всегда хотел тебя, — сказал Нико. — Всегда.

Льюис наклонился и поцеловал его. Это был нежный поцелуй, полный обещаний, полный прощения, полный любви. Это был поцелуй, который разрушил все стены, все барьеры, все страхи. Это был поцелуй, который соединил две души, которые всегда belonged together.

Когда они отстранились, Льюис прижался лбом ко лбу Нико и прошептал:

— Я больше не боюсь. С тобой я ничего не боюсь.

Нико улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то освещала пит-лейн.

— Я тоже, — сказал он. — Я тоже.

Они стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на ночное небо. Где-то вдалеке мерцали огни города, но для них существовали только они двое. Льюис больше не думал о том, что он «испорченный». Он думал о том, что он счастлив. Он думал о том, что он любим. Он думал о том, что он, наконец, нашёл себя.

Нико больше не умирал. Он ожил. Он снова начал дышать. Он снова начал чувствовать. Он снова начал жить.

Они были вместе. И это было правильно. Это было единственное, что имело значение.