Статья к семинару

Коллеги, к нашему семинару 19-го января «Любовь в психотерапии» мы решили предложить вам почитать конспект моего перевода статьи Джоди Дэвис

Между раскрытием и исключением эротического переноса и контрперенса: может ли психоанализ найти место для взрослой сексуальности?

Jody Messler Davies, Ph.D.

(конспект статьи)

Перевод Ирины Золотаревой

Целое столетие, с тех времен, когда Брейер бежал из Вены от страсти к своей пациентке Анне О, психоаналитики контролировали себя, пациентов и понимание психоаналитического процесса в попытке минимизировать, дезавуировать и исказить сексуальные чувства, которые возникают внутри аналитической пары, со всей эмоциональной силой, в наиболее интимной встрече, которую представляет психоанализ.

Рассмотрим следующий клинический материал.

Я знала Давида долгое время и наша работа приближалась к стадии завершения. Отец его погиб в автомобильной аварии, когда ему было три года; Давид был опекаем и подвергаем сексуальному насилию братом матери в течение большей части детства и латентного периода. Этот дядя доминировал над матерью Давида, которую он поддерживал финансово. Мать его была нарцистична и часто депрессивна. Предпочтение в ее внимании всегда отдавалось дяде Давида. Она имела достаточно возможностей увидеть реальность насилия над Давидом, но она отказывалась сделать это.

В переносно-контрпереносной игре аналитического пространства я была, чаще всего, в позиции идеализированного комбинированного материнско-отцовского провидца-защитника … мать, которая видела и понимала, отец, который защищал и был силен, доктор, который слушал и исцелял. В другие моменты, на переднем плане более негативных разыгрываний, я могла стать ребенком-жертвой, или пренебрегающей матерью, или насилующим дядей. Я стала думать об «анти-контрпереносе». Инцестуозная проститутка-мать, какой я никогда не позволила бы себе быть. Она парила на заднем плане нашей работы, сексуальная, хищная, бесконтрольная и отчаянно исключаемая.

В течении первых двух лет нашей работы Давид был полностью асексуальным. Когда он начал сексуальное экспериментирование, он не мог найти своего места. В отношениях с мужчинами он возбуждался сильнее, но это было обусловлена отыгрыванием садомазохистической фантазии, что приводило к неудовлетворенности. С женщинами отношения могли быть мягче, он активно стремился к ним, но пугался и становился сексуально скованным, как только чувствовал, что они возбуждены им и желают его.

Это был критический момент, когда на 10 месяце седьмого года анализа Давид неожиданно сказал мне однажды: “Простите меня, если я ошибаюсь, но я думаю, что Вы флиртуете со мной”. Я была обезоружена как неожиданной непосредственностью Давида, так и точностью восприятия.

Перед описанием того, как Давид и я преодолевали затруднительное положение этого потенциального преобразующего аналитического стечения обстоятельств, я прошу вас проделать со мной вместе теоретическую экскурсию — более глубокое исследование значения этого момента и других, не слишком отличных от него.

В ходе этой статье я полагаю, что частичное объяснение почти фобического страха, который вселяют эротические переносно-контрпереносные переживания в клинической работе, состоит в фактическом отсутствии каких-либо теоретических предположений о природе нормальной сексуальности взрослого и ее проявления в клинической практике.

Возможно потому, что психоанализ был основан на попыке доказательства существования и важности для развития детской сексуальности, мы все думали о сексуальных чувствах, которые возникают между пациентом и аналитиком, как о том, что является нереализованным инфантильным желанием, существующим только для пациента, но не для аналитика (который, предположительно, проработал эти паталогические дериваты), и, в итоге, успешный анализ этих инфантильных конфликтов должен привести к разрешению эротических аспектов. Мой личный опыт как пациента, аналитика и супервизора дает возможность предположить, что нет ничего более далекого от истины — поддерживаемая интимность аналитического процесса всегда ведет к эротическому аспекту, который не может и не должен быть автоматичски причислен к инфантильности или паталогичности; такие чувства могут быть очень сильными для аналитика так же, как и для пациента.

В этой дискуссии я фокусируюсь на трех областях:

     1. Идеализированная природа эдипальной любви, ее пожизненная функция как эротизированный контрапункт более объект-центрированным, интимным взрослым отношениям, ее незыблемость и переносно-контрпереносные тупиковые ситуации.

     2. Наличие и функционирование фигуры, которую я называю «постэдипальным родителем», чье объектное функционирование и чувство самости базируются на зрелом признании чувства сексуальности и интимного обмена, и кто должен сначала вскормить, а затем дать свободу пробуждающейся детской сексуальности.

     3. Некоторые мысли по поводу необходимости различения между инцестуозным разыгрыванием в переносно-контрпереносном процессе и важным признанием появляющейся сексуальности пациента.

 В рамках терапевтического действия, которое приравнивает аналитика к эдипальному родителю, любой вид эротического контрпереноса может быть понят аналитиком только с точки зрения эдипального родителя, разделяющего желание с эдипальным ребенком. 

     Однако, я хочу напомнить, что Эдип обращается к невыносимому напряжению между желанием того, чтобы восхищались и обожали больше других, и, одновременно, чувством исключенности, ощущением ничтожности. В это время устанавливаются компенсаторные романы обожания и идеализации, направленные на то, чтобы защитить возникающую сексуальность маленького ребенка от травмы исключенности, что находит оптимально безопасный приют в области фантазий и воображения. Родитель, как объект эдипального желания – это не полностью сепарированный сексуальный объект, а романтический герой.

     Поскольку отец поощряет и поддерживает те аспекты развивающегося Я своей дочери, которые он всегда находил наиболее привлекательными в женщинах, поскольку мать поощряет и взращивает те маскулинные аспекты в своем сыне, которые она ищет в собственных сексуальных отношениях с мужчинами, наиболее яркие любовные переживания начинаются именно с нарциссической любви — эдипальный ребенок как прекрасное фантазийное создание, которого родитель больше всего желал, как собственное воображаемое сексуальное дополнение.

     Как эдипальный родитель в муках страстного вовлечения, аналитик находится в той контрпереносной позиции, в которой он может столкнуться с интенсивным опытом страстных, романтических фантазий и сексуального возбуждения. Мы очерчиваем четкие границы вокруг необходимой сексуальной невинности ребенка или пациента, и ищем помощи в управлении нашими собственными тревогами и эмоциям внутри взрослых рамок супервизий и консультаций.

     Но автоматическое приравнивание аналитика эдипальному родителю подразумевает, что развитие останавливается на этом этапе.      

     Я предполагаю, что аналитик, который видит разрешение эдипова комплекса в стойкой недоступности и непроницаемости его позиции поддерживает идеализацию пациента, тем самым блокируя внутри, а не высвобождая, напряженность кровосмесительных желаний.

     Я полагаю, что взрослая сексуальность, как она возникает в постэдипальном периоде, предполагает признание эротического, а также уверенность и способность справляться и контейнировать переживания, как в сфере отношений, так и в области фантазий.

     Родители и ребенок, вместе, должны искать пути контейнирования и управления интенсивностью этих чувств и фантазий. Когда в развитии все идет хорошо, такие процессы всегда скрыты и не слишком нуждаются в очевидном признании. Тем не менее, травматические моменты случаются, и именно в этих случаях могут вступать в игру активное участие родителей и, соответственно, более активное вмешательство аналитика (в том числе, в некоторых случаях и само-раскрытие).

     Позвольте мне поделиться с вами иллюстрацией кратковременной травмы развития, развернувшейся в моей собственной семье несколько лет назад. Это событие трансформировалось во мне в понимание пробуждающейся сексуальности подростка, роли родителя в поддержке этого пробуждения и, далее, приложения понимания этой стадии развития для аналитического процесса. Событие, которое я хочу описать, произошло однажды вечером с моей старшей дочерью, которой тогда было около12 лет. Сначала моя младшая дочь крутилась по комнате в чем-то соответствующем возрасту, вполне счастливая от чувства того, что мы смотрим на нее и радуемся. Но после нее пришла старшая в совершенно невероятном наряде. Она собрала свои длинные темные волосы в высокую прическу, одела черную майку с разрезом сбоку и довершила наряд черными ажурными чулками, туфлями на высоком каблуке и красной подвязкой. Я была поражена, а отец испустил еле слышный вздох — вздох, который был услышан чувствительной женщиной в дочери, взволновав ее и вызвав мысль об ужасе ее матери. Несколько долей секунд многозначительных взглядов в опасном замешательстве в нашем, теперь ставшем очевидным, треугольнике – и моя дочь с истерическим плачем вылетела из комнаты.

     Мой муж и я сидели, ошеломленные, в молчании. Не зная еще, что сказать, я заговорила первой. “Ты должнен поговорить с ней”, сказала я. “Я знаю, но что я могу сказать?” ответил он. “Я не знаю, но мы не можем просто так это оставить — вы, как-то должны понять это… что ваши отношения очень эмоциональны.” Мой муж покинул комнату. Я прождала около 15 минут, пока из той комнаты, где они сидели не донесся смех моей дочери. Только несколькими часами позже я спросила мужа, что он сказал, что так волшебно сработало. “Я сказал ей правду,” ответил он, “что я никогда не видел ее такой прекрасной раньше … такой взрослой … что это даже вызвало мой невольный вздох … что мне понравилось … но что это что-то новое, к чему я должен буду привыкнуть.” “Она сказала что-нибудь?” спросила я. “Нет,” ответил он, “но она улыбнулась самой прекрасной улыбкой.” 

     Я убеждена, что такое открытое признание содержит начало признания возникающей сексульности подростка и способности родителей увидеть ее и иметь с ней дело.   

     Давайте вернемся к Давиду и ко мне. “Простите, если я ошибаюсь”, сказал он,“но я думаю, Вы флиртуете со мной”.

     “Я думаю, Вы правы“, сказала я. “Я не осознавала этого, пока Вы об этом не сказали, но я флиртовала с Вами”

     “Вы не предполагали этого делать, Вы ж знаете,” сказал он с явно озорной улыбкой.

     “Я не предполагала?” ответила я, теперь сознательно включаясь в игру, которую, как я чувствовала, он затевал.

     “О-о!”, ответил он, “знаете, три четверти тех книг позади Вас скажут, что Вы не должны делать этого.”

     “Вы, вероятно, правы”, ответила я, “Так сейчас Вы говорите мне, что я не только флиртовала… но я флиртовала в то время, как мне это запрещено. Думаете, я должна прекратить?”

     Давид очаровательно улыбнулся, но его улыбка быстро превратилась в глубоко печальную. Он замолчал. Я подумала, не зашла ли я слишком далеко. “Вы приглашаете меня играть с Вами”, сказал он, “Мы играли вместе много раз …” Его голос замер.

     “Эти чувства гораздо, гораздо болезненнее,” предположила я.

     “Я не могу играть с этой темой” , он встряхнул головой, “Не будем лучше ее касаться”.

     “Мы могли бы закрыть дверь в нее”, предложила я. “Это кажется более безопасным.”

     “Может, это было бы лучше”, ответил он, но выглядел он абсолютно расстроеннным.

     “Вы выглядите таким печальным. Мне кажется, Вы все-таки не хотите закрывать эту дверь. Мы преодолели вместе столько действительно ужасных мест, Вы и я … насилие, Ваши реакции на него, депрессия Вашей матери, ее увлечение Вашим дядей. Разве не удивительно, что эта проблема – заигрывания и флирта может казаться более пугающей, чем все то?”

     Он кивнул в ответ “Такое чувство беспомощности … как поражение … закрыть эту дверь. Если я не сделаю этого сейчас, с Вами … понимаете … я никогда этого не сделаю”.

     “Что, если мы не закроем дверь, а останемся сидеть рядом, вместе? Мы будем просто смотреть внутрь, и пытаться понять, что же столь пугающее сможем мы рассмотреть.”

     Улыбка вернулась к Давиду. “Хорошо”, сказал он, “но не очень быстро”.

     “Вы пойдете первым и установите темп”, ответила я, “Когда Вы скажете «стоп», мы остановимся, посмотрим, что получится. Хорошо?”

Бывают в клинической работе с пациентами времена, подобные этим, когда мы находимся в опасной близости от чрезвычайной уязвимости. Мы конструируем опыт, который достаточно похож на реальный, чтобы вновь ощутить важность травматического разрыва, но достаточно отличающийся, благодаря безопасным аналитическим рамкам, чтобы позволить сделать шаг для усвоения того, что ранее было травматично диссоциировано. 

     Мы начали исследование этого пугающего и кажущегося совершенно неконтролируемым сексуального пространства. Мы старались сделать его менее пугающим. Давид стыдился того, что хотел меня, потому что желание того, что невозможно получить, заставляло его чувствовать себя маленьким и импотентным, глупым и асексуальным. Он не может хотеть меня, потому что он не может иметь меня, но он не может даже более настойчиво хотеть иметь меня, потому что, если я позволю ему, это я актуализирую его инцестуозные желания. Я стану противной для него. Я буду недостойной его желания. Я думала о женщинах, которых хотел Давид, но желание которых пугало и убивало его желание. Контрпереносная позиция недоступного эдипального объекта, казалось, не высвобождала Давида от круговорота его инцестуозной озабоченности.

     «Я думаю, нам надо продвинуться немного дальше в этом направлении,» - предположила я. «Здесь есть что-то, что тебе нужно увидеть и что, я думаю, поможет тебе не чувствовать себя как маленький мальчик… но тебе не хочется это видеть».

     Голос Дэвида стал сердитым и упрямым. «Так скажите мне. Я знаю, что это прямо здесь. Но я этого не вижу. Разве Вы здесь не для того? Скажите мне… пожалуйста!»

     Дэвид сигнализировал мне, что он готов продвинуться дальше в этой области травматической уязвимости. Я продолжила.

«Вы что-то увидели во мне. Вы думали, что я флиртую с Вами. Это не о том, что Вы как бы маленький мальчик… желающий меня и не могущий получить. Это о том, что Вы видели меня, отвечающей Вам, как мужчине. И страшно здесь не то, что Вы не можете меня получить. Самая страшная вещь здесь… о игре и флирте… в этот момент мы можем быть мужчиной и женщиной… у нас есть потенциальная возможность наслаждаться этим. И это – более страшная, более взрослая вещь – справиться с этим ответственным образом».

     Когда я закончила, Дэвид уже снова улыбался той очаровательной улыбкой, которая напомнила мне описание моим мужем ответа нашей дочери на его так называемые разоблачения: «Она улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой». Может быть, подумала я, Эдипов комплекс разрешается не в ребенке, который горюет о недостижимом эдипальном родителе, а в родителе, который горюет и отказывается от своего эксклюзивного места в эдипальном ребенке. Может быть, только в нашей родительской роли, или, в данном случае, в аналитической роли мы в конце концов приходим к тому, что мы можем иметь, а что не можем – и избавляемся от наследства наших собственных эдипальных желаний, которые мы вскармливаем и в наших детях, а потом становимся свободными для кого-то другого. Эта победа, давшаяся с трудом, позволяет нашим детям, слишком юным для горя, получить удовольствие от безопасной игры, пережить абсолютно воображаемое удовольствие, выдержать желание, которое невозможно выдержать без гнета невыносимого стыда и унижения. Наверное, поэтому этот импульс для продвижения Дэвида от эдипальности к тому, что я называю постэдипальностью должен был прийти от меня. 

 Я предполагаю, что в ходе психоаналитического процесса не наша недоступность и непроницаемость освобождает пациентов от постоянной циркуляции инфантильных желаний. Напротив, я полагаю, что такая недоступность и молчание могут, в некоторых случаях привести к крайне инцестуозным разыгрываниям. Я верю, что возможность снизить роль «возлюбленного другого» зависит только от нашего желания предъявить нас таким пациентам как живых, имеющих недостатки людей, освободив их тем самым для поисков лучших заместителей тех, кого они до сих пор воображали совершенными.       

     Будучи взрослыми, мы можем желать без обещания удовлетворения. Может быть, это и есть настоящее наследие Эдипа – способность выдержать желание того, чего мы никогда не сможем получить. Это позволяет нам рисковать, зная о возможном унижении и отвержении взрослой взаимности и сексуальности. Но нам стоит помнить, что наш собственный анализ не положит конец токсичному воздействию идеализированных любовных отношений. Современный анализ обещает не разрешение эдипальности, а возросшую способность безопасно лавировать между тем, что фантазируется и тем, что возможно. В конце я хочу спросить, все ли помнят о том, что Эдип – это трагедия? Чтобы разрешить нам и нашей науке продвигаться от Эдипа к постэдипальности, взрослой сексуальности, мне кажется, психоанализ не должен заканчиваться на ноте фрустрации, отречения и разочарования.