Старый таксопарк

https://mrakopedia.net/wiki/Старый_таксопарк

Если вы спросите меня – Как устроена память? – я отвечу – А чёрт её знает. Сейчас по прошествии времени, когда уже отчётливо маячит на горизонте полтинник, я верю в её крайнюю избирательность.

Иногда, правда, эта избирательность даёт откат, после какого-то триггера, а уж где, когда и какого – тут уж как повезёт.

Мой отец был таксистом. Даже не так – он был таксистом при СССР, работал в Новом таксопарке на Московском шоссе. И хотя у нас с ним всегда были крайне тяжёлые непростые отношения, всё же приходилось как-то взаимодействовать. Самые тёплые воспоминания, связанные с отцом и канули на дне памяти, за целым ворохом событий. А сейчас неожиданно всплыли – огромный таксопарк, в четыре уровня, невиданные при СССР пандусы, по которым машины поднимались и спускались, запахи – бензина, металла и кожзама, ну, ещё, конечно, табака, особенно в большущем управлении, где заседали разные службы, типа бухгалтерии, кадров и диспетчеров на отдельном этаже. Если была такая необходимость – например, отец в очередной раз ссорился со своей матерью, и бабушка прекращала к нам ездить – он привозил меня к себе на работу и выпускал пастись, зная, наверное, что из здания я никуда не денусь. Я заходил в профсоюз, к тёте Асе, терпел её вздохи и попытки расчесать мои буйные кудри, наносил визиты в бухгалтерию, где меня обязательно поили чаем и выдавали горсть (мама моя) шоколадных конфет (кто жил в восьмидесятые в провинции меня поймёт) и к, особенно любимым мной, диспетчерам, иногда меня даже пускали за пустой пульт пощёлкать тумблерами частот, послушать переговоры, перемежаемые треском. А потом я шёл наверх, где были комнаты отдыха, в которых торчали таксисты в пересменок или ожидая машины после техцеха, или просто коротая время с коллегами.

У них стояли биллиард и теннисные столы (ни в одно, ни в другое играть я так и не научился), конечно, в уголке были столы, за которыми резались в карты и домино (с настольными играми у меня всё как-то лучше сложилось, поэтому иногда людей старшего поколения я сражаю наповал умением играть в секу, буру или в козла, а учили меня от нечего делать именно скучающие таксисты, правда, всегда беря честное слово, или даже честное октябрятское слово, что на деньги играть не буду), всё это плавало в таком густом табачном дыму, что временами люди казались просто тенями, и шипели эти лютые советские магнитофоны, из которых доносился то Высоцкий, то Северный, то Добрынин.

Ну, и сами таксисты были людьми крайне интересными. Абсолютно пёстрое сборище, казалось бы, таких разных людей и не должно быть в одном коллективе, но при этом со своим особым советскокитчевым лоском.

Конечно, для большинства мужиков я был мелочью под ногами, просто пиздюком Борисыча, a.k.a. Вовки-Террориста, моё присутствие просто терпели, но было несколько человек, которые с радостью возились со мной, если у них было время и настроение. Дядя Володя Ворон был в числе таких, отцовский напарник (до сих пор не очень понимаю, что означало «напарник» в советском такси), тёзка, к тому же, они даже внешне с отцом были похожи, только Ворон покабанее, похожи были и манеры разговора – отрывистые, немногословные, с периодическими паузами, будто каким-то зависанием (хотя, скорее, ухудшающейся возможностью говорить без использования мата в качестве междометий, артиклей и прочих связующих частей речи). Характер у него был такой же лютый, как у моего папочки, я лично видел – он мог даже отвесить оплеуху собственной жене – самой красивой и доброй женщине, которую я видел до сих пор, но отчего-то мне он всегда делал скидку, и был со мной максимально добр, насколько это отвечало его мировоззрению.

Второе воспоминание, даже Воспоминание – это турбаза от таксопарка. Зелёный огонёк, в райском месте под Царевщиной. И отдых таксистов.

Давайте, расскажите мне о пьянках после того, как я наблюдал безудержный бухыч 24/14 плюс два дня. Самое удивительное, что ни с одним ребёнком, а за детьми не было особого надзора (при наличии огромного озера, леса недалеко и соседних турбаз, на которые мы бегали смотреть видак или закупаться в комок на турбазе УВД), не произошло ни одного эксцесса.

Таксопарка давным-давно нет, он пробарахтался до начала нулевых, потом всё развалилось, турбазу продали под коттеджи, волги ушли на металлолом, а здание к пятому году полностью перестроили и превратили в торговый центр. Теперь никто из тех, кому меньше 50-60 лет и не помнит, что напротив Ботанического был таксопарк, а такси вызывали по-городскому по номеру 007… или 009? Чёрт, уже сам не помню. И спросить особо не у кого. Да что там – даже фотографий не осталось.

Зато я помню несколько историй, которые мне рассказал дядя Володя Ворон, или я подслушал, грев уши, в чужих разговорах таксистов. То, что я помню (или слышал) отрывочно пересказывать не очень хочется - например, про некую Женщину без лица, якобы любившую кататься в такси по Городу (исторический центр в Самаре местные до сих пор зовут просто Город) я слышал только какие-то отрывки, а частые байки про звонки диспетчерам с городских кладбищ (а их в черте Самары семь, если посчитать Прорановское на Поджабном острове, то восемь) были шутками над новичками. Так что я расскажу вам, то что способен воспроизвести более-менее связно.

Мост через Волгу

В Самаре моста через Волгу нет. Ближайший – в восьмидесяти километрах, в Тольятти, по дамбе ГЭС, но истории о явившемся невесть откуда мосте, там, где его быть никак не должно – попадались. Дядя Володя выдал эту историю после своей смены, будучи в подпитии, когда они с мужиками позволили себе накатить (что на моей памяти бывало крайне редко, распивать в таксопарке было как-то непринято).

Было это под конец осени. Дождь - третьи сутки без остановки. Грязь. Холод. Форменный… трындец.

Я в ночную встал у Вокзала, прямо у выхода. Одиннадцать перевалило, это хорошо помню – Маяк отпищал, и тут подходит она.

Высокая. Не, не просто высокая - высоченная, я баб такого роста вообще ни разу не видел, сначала подумал – баскетболистка. А потом смотрю – она какая-то… корявая. Как подросток, который растёт ещё. Пальто - длинное, серое, но не по размеру - рукава слишком короткие. Руки здоровенные, как у мужика, я засомневался, может мужик такой странный? А потом она дверь открыла и наклонилась. Не, баба, но страшная, как моя жизнь. Лицо – перекошенное, одна сторона чуть ниже другой, как будто его кто-то прижал, губы такие тонкие, что и не видать. Но глаза красивые – светлые, только она моргала редко, медленно, как старуха какая. Это в глаза бросилось.

Говорит: «Довезите до Вилоновского спуска. До самого низа. Трёшка».

Я киваю. Нормально.

Еду.

По Советской. Потом — направо. Уже темно. Фонари горят тускло, один из трёх — мёртвый, в общем, Город-Городом.

Доезжаем мы до Фрунзе, я уже хочу спросить – где тормозить-то. И тут понимаю - не так что-то.

Мы на пригорке, машину я остановил. И наконец сообразил – Вилоновская за Струкачи не заворачивает. Она прямо идёт. На мост.

Какой мост? Да вот я сам долго понять не мог какой. И откуда он там взялся.

В целом – обычный мост. Как Южный, бетонный, с фонарями. Только даже ты знаешь, что никакого моста там быть не может, потому что там Волга, а напротив – Проран.

Я от удивления отпрянул назад так, что головой о подголовник треснулся до искр.

Ещё раз глянул – да нет никакого моста. Всё как обычно – виднеется поворот налево, на Горького. Потом как марево перед глазами, всё расплылось, и снова мост проступил

В общем, мы долго так стояли. Я тупил, а она просто молча сидела. У меня башка начала болеть и пятна поплыли перед глазами синие, как на солнце насмотрелся. Она наконец зашевелилась и кашлянула. Меня как отпустило. И знаешь, я просто у неё спрашиваю: «Вам направо куда? К деревянным или тут выйдете?».

«Прямо, я покажу куда».

Я снова дёрнулся, посмотрел тихонько – а нет никакого моста.

«Я заплачу. Червонец сверху. Хочешь — два».

И вот тут меня прямо осенило – надо гнать её из машины.

Головой качаю – де, нет, договор был до Вилоновского спуска, могу вон, до Струкачей довезти.

Она через сиденье перегнулась, и чуть мне не в лицо, смотрит на меня, и желваками играет.

«Выходьте, - говорю, - мадам», - говорить-говорю, а у самого гузно так затряслось, что испарина выступила. Она, правда, ничего не сказала, молча бросила трёшку на сиденье, вышла и пошла вниз, по улице. Ну, а я что, по газам, и обратно.

На следующий день, в парке, сидел-сидел, да и мужикам вкратце рассказал. Все сидят, молчат, а потом Старый, который директором был до Карнауха, выдал:

«Молодец, что высадил. И ведьм чтобы больше не подбирал, советские таксисты такую шваль не возят».

Старый

Старый – Михаил Зиновьевич Станин, бывший директор таксопарка – был фигурой эпической. Лично я его не встречал, но его постоянно вспоминали, в основном добрым, правда, думается мне, что был он нрава крайне жёсткого, сочетавшегося с лютой верой в КПСС - шутили, что он значок с Лениным даже на трусы прикалывал, а с женой спал только согласно марксистской идеологии. В общем – человек-система, хоть и слегка бракованная. Из его достижений особо почиталась вырванная у облисполкома земля под турбазу и обеспечение парка новыми машинами вместе с оборудованием ремцеха. И была одна байка на тему.

У Старого был один странный пункт. Он люто и бешено ненавидел мордву, чувашей, татар, про казахов молчу вообще. Рамиль или Фанис при нём в жизни бы в таксопарк не устроились. Срисовывал он нерусских мгновенно, и на работу принципиально не брал. А если кто-то умудрялся просочиться – гноил нещадно лично, способов много, или машины-рухлядь, или заставлял врачей проверять под микроскопом, выживал, короче.

И раз приходит в кадры парень устраиваться. Молодой совсем, румяный. Как сейчас помню, фамилия - Ведякин. Всё хорошо, парень приятный, после армейки, и права есть, и служил водителем, чин возил, комсомолец, ну, наш человек. А тут Старый сам-лично, ну, ему кадровичка документы и подсунула, де – Михал Зиновьич, визу ставьте, будем оформлять. Старый документы посмотрел, а потом как брякнет: «Мордвин?». Ну, парень и кивнул. Да, грит, эрзянин, родители в Сергиевском районе. Тут Старый и отдаёт ему бумаги и говорит: «На хуй, мордовских рож нам тут не нать», - так и сказал. Развернулся и был таков. А парень прям с лица спал, кадровичка его успокаивать, а он матюгами обложил и ушёл. Ну, а потом эта самая кадровичка всё сокрушалась: «Ну, Станин, учудил, кто же мордву на три буквы посылает? Они ж глазливые все, у каждого второго мать или бабка – ведьмы, ну, учуди-ил».

Проходит время, выходит Старый с работы, а ему наперерез какая-то баба в годах, берёт и кидает ему под ноги веник, обожжённый, и что-то приговаривает не по-русски. А Старый берёт тот веник и как начал ту бабу хлестать, гнал её по Гаражной до Дома Печати, пока веник не переломился. Кто видел тогда – столбами стояли. Вроде и смешно, да только половина как минимум понимали, что этот веник обгоревший – ну, точно, или порча какая, или ещё что похуже. А Старый вернулся, веник сломанный подмышкой, мужиков оглядел и как гаркнул: «Что, дурной бабы не видали? Или кто хочет по-стахановски ещё смену взять?». Все и разбежались.

Ещё время проходит – слух уже прям гуляет, что на Старого порчу навели, и теперь точно допрыгался, а ему похер, прям на полный похер. И ничего с ним не произошло. И только спустя лет пять, если не больше, уже перед самой пенсией, мы с ним, твоим отцом и Мажеровским пульку расписывали, эту историю кто-то и припомнил. А Старый заржал в голос, и говорит: «Кто же меня сглазит? Меня сглазить никак нельзя, у меня две крёстные». Мы ничего не поняли, таращимся на него, а он снова заржал: «У меня мать до войны, ещё на Орловщине, людей лечила, что-то там ворожила, и нас с сестрой, уже большеньких, окрестила сама с другой бабкой второй раз. Ну, по-своему, по-ведьмински. И сказала – дар передавать не буду, он вам не с руки будет, только сглаза ли, килы не боитесь, ничего к вам не прилипнет». Ох, мы обалдели тогда, а твой отец, кстати, и ляпнул: «А чего вы нерусей так не любите? История какая?». Ох, Старый на него глянул так, как отрубил, молча вскочил, карты бросил, и до пенсии с папаней твоим даже не здоровался.

Гарь

Повёз я одного. Ничего особенного поначалу - вышел из "Волги", сказал: «В Юнгородок». Едем, а потом я чувствую – запах горящей бумаги. Я сам в машине не курю, и клиентам никогда не разрешал.

Спросил: «Ты там не куришь?».

Он говорит: «Да, нет, шеф, ты что».

Но запах усилился. Стал густым, знаешь, как костёр разводят, и окна потеть начали – оглядываюсь, мужик молча сидит, в окно смотрит. И мне что-то стало не по себе, я даже не стал больше ничего говорить, украдкой протёр окно, а на стекле — копоть. Тоненько, еле заметно, но пальцы чёрные стали. Клиент всё молчит, молчит, только я его взгляд затылком чувствую – на меня смотрит.

Наконец подъезжаем - говорю: «Приехали».

Он не двигается, а потом встрепенулся, сунул мне денег и вышел. Я отъехал немного, встал, открыл двери проветрить, стёкла протёр – смотрю, а весь салон в копоти. Эх, я выматерился. Пришлось в гараж возвращаться, вставать на помывку. Еле оттёр всё. Помню, твой отец ещё подошёл и кивнул: «Ворон, ты что за трубочиста возил?».

На следующий день выезжаю, беру заказ, еду, и чувствую: снова —дым. Только уже не горевшей бумагой пахнет, а изоляцией, едко так. Останавливаюсь, заказ скидываю, еду обратно в гараж. Сую мужикам в техцехе трёху, они мне всю машину перебирают – всё нормально, и не пахнет уже ничем. Только мне так неспокойно стало, короче, я эту машину махнул. Выпросил у Старого директора бежевую, а свою во вторую колонну отдал.

Короче, через неделю прихожу на вечернюю смену, а в гараже кипишь, пожарники, и узнаю: машина сгорела в боксе. Закрытая машина. Просто стояла и р-раз, вспыхнула.

Знак "Осторожно, дети!"

- Знаешь же этот знак – красный треугольник, две бегущие фигурки, ничего особенного, - дядя Вова Ворон как обычно делает страшные глаза, - но иногда, в глухих местах – на Волжском шоссе, на Красноглинском, за кладбищем, такие знаки появляются сами собой. Ты ещё притормаживаешь, думаешь, какие дети могут быть в лесу? А там, глядь, и уже стоят – около дороги, всегда спиной, у всех — одинаковые серые пальто и видно, что головы замотаны бинтами. Если остановишься – они оборачиваются. Лиц не видно – всё тоже в бинтах. Ничего делать не будут, просто хлопать начинают в ладоши, одновременно, в такт, как на пионерском сборе.

Что там дальше про этих детей было – я так и не узнал – освободился биллиардный стол и Ворон резко подорвался и побежал играть.

Девочка с красной лентой.

Про маленькую девочку, голосующую около полуночи рассказывали не только таксисты, это была достаточно расхожая городская легенда в Куйбышеве. Появлялась она у Детской Клинической больницы, на Карла Маркса. На вид – лет девять-одиннадцать, очень худая, в руках обязательно старый советский ранец из коричневой кожи, на голове — красная лента, или красная косынка, как у хрестоматийных советских женщин, одета в поношенную школьную форму. Всегда одинаково – машина глохнет, и пока водитель решает, что делать или пытается завести – из темноты подходит девочка, со словами: «Дяденька, довезите до дома 107 на Ленинградской. Я опоздала. Мама будет ругаться.» Голос — тихий, монотонный, как на записи. На вопросы девочка не отвечает, только повторяет одно и то же.

Обычно, изумлённый водитель подбирал ребёнка, тем более, что машина сразу заводилась. Человек, рассказывавший мне, как подвозил её говорил, что заподозрил неладное сразу – девочка не вертелась, сидела по струнке, опустив голову, и, кажется считала в пол голоса: «Один… два… три…» — до ста. Потом – по новой. И так до самого конца поездки. Приезжаешь – а дом в самом конце Лениградки, там, где она упирается в железную дорогу, обгоревший, только стены торчат. Оглядываешься — девочки нет. Только на сиденье — мокрая красная лента.

- А если не повезти? – спрашиваю.

- Хрен его знает, но сдаётся мне, что раз никто не рассказывал, что будет, если отказаться – или все всегда возили, или рассказать было некому.

Сгоревшего дома я сам не видел – а сейчас тот треугольник Ленинградки-Коростелёвых возле железки застроен какими-то гаражами и складами. Может быть поэтому про девочку давно не доводилось слышать? Дом снесли и её наконец отпустили?

Невидимый попутчик.

- Иногда, особенно ранним утром, в самое глухое время, ты начинаешь чувствовать, что не один в машине, а потом замечаешь – справа кто-то сидит. Смотришь прямо - никого. Начинаешь рулить - и снова видишь краем глаза, что в машине ты не один.

Если включишь свет — на сиденье будет влажное пятно, как от мокрой одежды. А на стекле может проявиться отпечаток ладони, только пальцы слишком длинные, да ещё и пальцев четыре или три.

Те, кто постарше говорили, что если невидимка сел к тебе в машину, то лучше всего быстро ехать в парк и сдавать смену. Никого ты не подберёшь, клиентов не будет, а это на переднем сиденье будет проявляться всё чётче и чётче, уже не по краю зрения, а тебе будет становиться хуже и хуже – голова начнёт болеть, глаза слезиться, ну, это помимо того, что ты срать будешь под себя от страха.

Дядя Вова Ворон как обычно рассмеялся, хлопая по коленкам, а куривший рядом дядя Рамиль вдруг сказал

- А меня этот жен спас один раз.

Мужики вдруг воззрились на него, позабыв про сигареты и раскрыв рты.

- Што? Мегез Аллах, ночью я ехал, из аэропорта. Царевщину проехал, где церковь, и так спать захотелось, хоть убей. Мост проехал, глаза слипаются, и вдруг краем глаза смотрю – сидит справа. Я голову поворачиваю – точно сидит. Я заорал, и по тормозам. Выскочил из машины, отбежал. Смотрю потом – свет горит, а в машине никого. Делать нечего, покурил, сел, поехал. Сна уже вообще нет, ни в одном. А около домов ЭМО на подъёме – грузовик раскорячился. И водила, эт секкен кеше, фары потушил, не выставил, въехал бы я ему в зад точно, и не факт, что хорошо бы закончилось.

Дядя Рамиль мне очень нравился, он был всегда улыбчивый, приветливый, а ещё научил меня некоторым татарским словечкам, которые в приличной компании не переведёшь, поэтому я набрался храбрости и дёрнул его за рукав.

- Дядь Рамиль, а что такое жен?

- М-м-м, ну, жен. Джинн. Они живут рядом с людьми, но для нас они невидимы. Они есть и хорошие, и плохие, разные в общем.

Мужики тогда заржали – дядя Рамиль смутился, и больше ничего говорить не стал. А про невидимого попутчика я потом слышал несколько раз, от совершенно разных людей.

Самый прикольный рассказ был от совсем молодого парнишки, успевшего поработать таксистом, уверявшего, что слышал от пожилого чела, что если не прервать поездку, то это нечто материализуется, повернёт к водителю своё лицо, на котором нет ничего, кроме раззявленного в немом крике рта, и после этого машину уже нельзя остановить – она едет сама, в промзону, или на Лунную, за Городским кладбищем, или ещё куда, в тихое укромное место.

- И что случается? – на полном серьёзе спросил я

- А хер его знает, - улыбнулся Андрюха, - никто ж не возвращался.

- А откуда тогда известно, что у этого нет лица, только рот, и оно угоняет машины?

Андрюха пожал плечами

- Этого не знаю, но в этом что-то есть, нет?

Даже мой старший брат, демонстративно ни во что не верящий, признавался – когда ему пришлось таксовать (был такой неудачный период в жизни) – несколько раз он чуть не засыпал за рулём, и каждый раз ему вдруг казалось, что рядом кто-то есть. И этот кто-то его или толкал, или немного пугал своим присутствием, но приводил в чувство.

- Знаешь, мне несколько раз казалось, что это отец, - сказал брат, глядя в сторону, - я его видел краем глаза, но это точно он был. В монтановском жёлтом костюме, в очках. И я его руку видел на руле.

Пассажир, который платит не деньгами

Дядя Валера Маркин вскидывается

- А это пидарьё, которое расплачивается непонятно чем?

Турбаза, шестой или седьмой вечер заезда. Три дальних домика, на отшибе, которые снимаются специально, чтобы не сильно мешать остальным, не одно, а три моря алкоголя, никто не следит за тем, что детям пора спать и всегда можно погреть уши.

- Не, ну, чо, с вами не было такого? Раз садится. Мужик как мужик, в круглых очочках, с портфельчиком, едем, как щас помню – ажно на Надъярную, в Запанское – где овраг уже. Конечно, без счётчика, ну, загнул я малость, на два червонца. Мужик всю дорогу молчит, но чувствую, не доволен, стёклышками поблескивает. Приехали, даёт деньги, да обычные червонцы, выходит. Я их кладу в карман, еду дальше, а дома знаешь, чо – листья, блять, сушёные листья с буковками, не русскими. И я не один такой – вон Мажеровский лыбится, а кто вёз девушку юную-красивую, а потом в портмоне нашёл вместо денег три сцепленные булавки? Вадику Седову из четвёртой колонны вообще слоник достался. Он двух бабулек вёз, так потом вместо денег – слоник, ну, стоят у старух такие на комодах – у меня мать до сих пор на шкафу держит.

- Змейки ещё попадаются, - отзывается Карнаух, директор таксопарка, - такие деревянные, витые с глазком из стекляшки. Мне такую подсовывали, и листья были.

- Не надо цыганей катать, - ржёт кто-то.

- А цыган никто не возит, - гудит Карнаух, - там всегда разные люди, и старые, и молодые, никогда не угадаешь. И от времени суток не зависит. Такого срисовать сложно – только по косвенным признакам. Помните Штрауса и Мефодьевича? Вот они рассказывали, что таких как можно понять – садятся, всегда назад, молчат всю дорогу, в окна не смотрят, смотрят перед собой, одежда чистая, но старая, потёртая, или вообще, чуть не довоенная. И, главное, разить начинает – воском и землёй.

Маркин замирает, вспоминая что-то

- Слушай, Толич, а ты ведь прав – пахло потом, церковью, когда свечи горят.

- Ну, вот, - продолжил Карнаух, - и платят они всегда без сдачи и не торгуются никогда. Молча деньги дают и выходят. У Штрауса, кстати, камешек чёрный всегда на приборке лежал – гладкий, как слеза. Говорил, что она ему удачу на дороге приносит, кстати, насколько я помню, у него машины никогда не ломались, даже когда он Серго морду набил, и Старый его на рухлядь полгода сажал. А за Седова вы сами знаете, что было. Он этого самого слоника дочери отдал, и она его таскала с собой везде. И на катамаран тоже.

За год до этого, на той же турбазе чуть не случилась трагедия, я сам был тому свидетелем – Вадим Седов с женой поперлись плавать на катамаране с дочкой, которая была ещё младше меня, лет четырёх и сыном – младенцем. На середине озера купающаяся пьяная компания катамаран остановила, начала раскачивать, залезать на него, прыгать, и в итоге-таки умудрились перевернуть этот лютый советский девайс. Вадим выплыл на одной руке – держа во второй над водой сына, его жена выбралась сама, и только на берегу они сообразили, что ни один не вспомнил о дочери. Девочка же нашлась на берегу. Когда общие вдохи и охи закончились – она рассказала, что её вытащила из воды какая-то тётя. Что это была за тётя так никто и не выяснил.

- Ну, её ж Таня Савинкова вытащила, - неуверенно сказал Маркин.

- Не-а, - возразила моя мама, подошедшая со сковородой, пышущей умопомрачительным запахом жареных грибов с луком, - это потом все так решили, что раз какая-то тётя хорошо плавает, то это обязательно я, а меня в тот день вообще не было на турбазе, мы с Воронами в город мотались. И, вообще, хватит, нечего такие разговоры на ночь глядя вести. А ты - она глянула на меня, - вообще спать собираешься?

С моей мамой вообще никто никогда не спорил, поэтому разговор сменили, а я просто ушёл на веранду, где улёгся на кровать, там меня и сморило.