Stars over the Nile. chapter 2

Прошли дни, превратившиеся в недели, подобно тому, как капли воды, падающие в клепсидру, превращаются в часы и сутки. Джеюн находил все новые поводы посещать храм — то дополнительные пожертвования фараона требовали тщательного учета, то божественный владыка желал знать о древних ритуалах для включения их в церемонии при дворе, то необходимо было уточнить значение старинных письмен на стенах святилища, то сверить записи о сокровищах, хранящихся в подземных залах.

Верховный жрец Анхефенсеф, человек мудрый, но слишком занятый управлением храмовым хозяйством, не видел ничего необычного в столь частых визитах царского писца. Он лишь радовался вниманию фараона к храму Ра и поручал Сонхуну сопровождать гостя, показывать ему все сокровища и объяснять значение ритуалов.

— Брат Сонхун, — говорил он, возлагая сухую морщинистую руку на плечо молодого жреца, — ты лучше всех знаешь наши священные тексты и историю храма. Составь компанию писцу фараона, покажи ему все, что он пожелает увидеть. Это великая честь для нас — такое внимание самого владыки Египта!

И Сонхун склонял голову в знак повиновения, скрывая безумную радость, вспыхивающую в его сердце при каждом упоминании имени Джеюна. О, если бы верховный жрец знал, какой огонь он раздувает, какое пламя поддерживает, отправляя их вдвоем в пустынные залы храма, в тихие внутренние дворы, в прохладные библиотеки, где хранятся древние папирусы!

Сонхун каждое утро ждал появления Джеюна, как цветок лотоса ждет первых лучей рассвета, чтобы раскрыть свои лепестки навстречу солнцу. Он просыпался задолго до остальных жрецов, совершал омовение в священном пруду с особой тщательностью, умащал тело драгоценными маслами — миррой и ладаном, — облачался в самые белоснежные одежды, расчесывал волосы до блеска. И каждое утро говорил себе, что делает это для служения богам, для соблюдения чистоты ритуала. Но сердце его знало правду — он украшал себя для возлюбленного, как невеста готовится к встрече с женихом.

Когда белая фигура Джеюна появлялась в воротах храма, освещенная утренним солнцем, сердце Сонхуна замирало, а затем начинало биться с удвоенной силой, словно священный барабан во время великих празднеств. Он старался сохранять невозмутимость, подобающую жрецу, но глаза его загорались таким светом, что другие служители храма начинали переглядываться и шептаться между собой.

— Видел, как брат Сонхун светится, когда приходит царский писец? — говорил один другому, пряча улыбку.

— Должно быть, боги особенно благоволят к нему в эти дни, — отвечал второй, не понимая истинной причины этого сияния.

Их разговоры начались с обсуждения священных текстов и астрономии. Джеюн оказался человеком поразительно образованным — он изучал движение звезд у халдейских мудрецов, читал древние символы, написанные еще во времена первых династий, знал историю богов и людей, помнил наизусть гимны, сложенные тысячу лет назад. Но более всего Сонхуна восхищало то, с какой нежностью и благоговением Джеюн говорил о прекрасном в этом мире.

Они сидели в библиотеке храма, окруженные свитками папируса, пахнущими древностью и мудростью веков. Солнечный свет проникал через высокие окна, превращая пыль в воздухе в золотые нити, сплетающие кружево между ними. Джеюн разворачивал очередной свиток, его длинные пальцы с особой осторожностью касались хрупкого материала, и Сонхун не мог оторвать взгляда от этих движений — таких нежных, таких заботливых, словно Джеюн прикасался не к папирусу, а к живому существу.

— Послушай, что написано здесь, — говорил писец, и его голос звучал как музыка, наполняя пространство библиотеки медом звучания. — «Любовь подобна священному Нилу — она приходит в свой час, наполняет сердце, как река наполняет поля, и оставляет после себя плодородный ил, на котором произрастает вся радость жизни». Как прекрасно сказано, не правда ли?

Сонхун смотрел на него, и в горле пересохло. Слово «любовь», произнесенное губами Джеюн, отдавалось эхом в его собственном сердце.

— Да, — выдохнул он. — Очень... очень прекрасно.

В другой раз они стояли у священного пруда в вечерний час, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в багрянец и золото. На поверхности плавали лотосы — белые и розовые, раскрывшие свои лепестки в приветствии уходящему дню. Джеюн указал на игру света на воде, на то, как солнечные лучи преломляются в каплях, стекающих с широких листьев.

— Видишь, как солнце играет на воде в священном пруду? — говорил он, и его голос был полон такого восхищения, словно он видел это чудо впервые в жизни. — Это не просто свет, отраженный от поверхности. Это танец Ра с богиней Нут — их вечная любовь, явленная в земном мире. Каждый луч — это прикосновение, каждый блик — поцелуй, каждое мерцание — биение их объединенных сердец.

Сонхун смотрел не на воду, а на профиль Джеюна, освещенный закатным светом. На его лице было такое выражение — смесь радости, восторга и легкой печали, которая всегда сопровождает созерцание прекрасного, ибо мы знаем, что оно мимолетно.

— Ты видишь красоту даже там, где другие видят лишь обыденность, — произнес Сонхун, и в его голосе звучало нечто большее, чем простое восхищение. — Твои глаза превращают мир в храм, а каждое явление природы — в священное откровение.

Джеюн обернулся к нему, и их взгляды встретились. В воздухе между ними что-то изменилось, стало гуще, насыщеннее, словно невидимая ткань чувств ткалась сама собой, связывая их все крепче.

— А твои слова, — ответил он тихо, — Превращают простые наблюдения в поэзию. Когда ты говоришь, я слышу музыку. Когда ты смотришь на меня, я чувствую... — он осекся, не решаясь договорить.

— Что ты чувствуешь? — прошептал Сонхун, делая неосознанный шаг ближе.

— Будто я наконец дома, — выдохнул Джеюн. — Будто скитался всю жизнь и наконец нашел то место, где должен быть. Будто...

Но договорить он не успел — мимо прошли двое жрецов, и момент был разрушен. Они отступили друг от друга, но невидимая нить между ними стала только крепче.

Постепенно их беседы становились все более личными. Они рассказывали друг другу о детстве — Джеюн о том, как рос в доме знатного вельможи, рано потерял мать и нашел утешение в папирусах и звездах; Сонхун о том, как в юности почувствовал призвание служить богам и принес обет, не понимая тогда, от чего отказывается. Они говорили о мечтах — Джеюн мечтал составить самую полную карту звездного неба, какую только видел мир; Сонхун мечтал постичь все тайны мироздания, записанные в священных текстах.

Но никто из них не говорил о главной мечте, которая зарождалась в их сердцах с каждым днем — мечте быть вместе, не прячась, не таясь, не боясь осуждения.

И с каждым днем они понимали, что между ними разгорается нечто большее, чем дружба, большее, чем простое влечение, — нечто прекрасное и ужасающее одновременно, нечто, что может вознести их к звездам или низвергнуть в бездну.

Настал день, когда это невысказанное чувство потребовало слов.

Они сидели в тени пальм у священного пруда. Был полдень, самый жаркий час, когда все разумные создания прячутся от палящего солнца. Но они не замечали жары — весь мир сузился до двух фигур в прохладной тени, до двух пар глаз, смотрящих друг на друга с немым вопрошанием.

— Я не должен чувствовать этого, — признался наконец Сонхун, и его голос дрожал от внутренней борьбы. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на коленях, не в силах встретиться взглядом с Джеюном. — Мой обет перед Ра, мои клятвы. Я поклялся отречься от всех земных привязанностей, посвятить сердце только богам. Двадцать лет я хранил эту клятву, и ни разу... ни разу не чувствовал искушения нарушить ее. А теперь..

— А теперь? — тихо спросил Джеюн, и Сонхун услышал в его голосе ту же муку, ту же борьбу.

— А теперь я не могу ни о чем думать, кроме тебя, — выдохнул Сонхун, наконец поднимая взгляд. — Ты во всех моих мыслях, во всех молитвах. Я возношу гимны Ра, а вижу твое лицо. Совершаю ритуалы, а руки мои дрожат от желания прикоснуться к тебе. Я... я не узнаю себя.

Джеюн медленно протянул руку и осторожно, словно боясь спугнуть видение, коснулся кисти Сонхуна. Простое прикосновение кожи к коже обожгло обоих.

— А я не должен желать того, чего желаю, — ответил Джеюн, и его голос был полон той же отчаянной страсти. — Ты — жрец, связанный священными обетами. Ты принадлежишь богам, а не смертным. Но разве мы властны над велением сердца? Разве можем мы приказать себе не чувствовать то, что чувствуем? Я пытался, о боги, как я пытался! Говорил себе, что это безумие, что это приведет к беде, что должен забыть тебя и уехать. Но каждое утро я просыпаюсь с мыслью о тебе, каждую ночь засыпаю, храня в памяти твой образ.

Их пальцы медленно переплелись — такой простой жест, но в нем было больше близости, чем в любых объятиях. Они сидели так, держась за руки в тени пальм, слушая, как бьются их сердца в унисон, и каждый из них знал — дороги назад больше нет. Они переступили черту, и что бы ни ждало их впереди, они пройдут этот путь вместе.

— Что происходит с нами? — прошептал Сонхун, сжимая пальцы Джеюна с такой силой, словно боялся, что тот исчезнет.

— То, что должно было произойти, — ответил Джеюн, и в его глазах горел такой огонь, что Сонхун почувствовал, как жар разливается по всему телу. — То, что было предрешено звездами еще до нашего рождения. То, что не подвластно ни клятвам, ни страху, ни разуму.

Время текло незаметно. Дни сменялись неделями, и с каждым мгновением, проведенным вместе, связь между ними крепла. Они научились читать мысли друг друга по едва заметным изменениям в выражении лица. Научились говорить взглядами, когда вокруг были другие. Создали свой тайный язык — определенный наклон головы означал «жду тебя сегодня ночью», особый взгляд говорил «люблю больше жизни», случайно оброненное слово «лотос» в разговоре с другими означало «мечтаю о твоих объятиях».

Их первое настоящее прикосновение — не просто сплетение пальцев, а прикосновение к душе через тело — случилось в вечер полнолуния.

Луна взошла огромная, серебряная, заливая храмовые сады призрачным светом. Джеюн задержался допоздна под предлогом работы над особо сложными расчетами пожертвований. Сонхун, завершив вечерние ритуалы, вышел в сад, якобы для уединенной молитвы.

Они встретились у священного пруда, где лотосы раскрылись навстречу луне, источая дурманящий аромат. Джеюн стоял на берегу, подняв лицо к небу, и рассказывал о созвездиях, показывая их расположение на ночном небосводе.

— Видишь там, — говорил он, указывая на россыпь звезд, — Это созвездие Лебедя. А там — Лира. Древние говорили, что каждая звезда — это душа влюбленного, вознесенная на небо. И если двое любят друг друга истинно, их души после смерти становятся двойной звездой, которая сияет вечно, никогда не разлучаясь.

Он повернулся к Сонхуну, и его рука, указывавшая на небо, опустилась — и случайно, нет, не случайно, ибо разве может быть случайностью то, что предрешено судьбой, — коснулась руки жреца.

Оба вздрогнули, словно между ними проскочила искра небесного огня. Но не отдернули руки. Наоборот — пальцы медленно сомкнулись, переплелись, сжались с такой силой, словно каждый боялся, что это прикосновение — последнее.

Сонхун почувствовал, как по телу разливается жар, подобный тому, что чувствует путник в пустыне, нашедший после долгих дней жажды источник прохладной воды. Дыхание участилось, сердце забилось так громко, что казалось, его слышат даже звезды на небе. Он смотрел на их сплетенные пальцы — светлую кожу своей руки и чуть более темную Джеюна — и не мог поверить, что это реальность, а не один из тех снов, что посещали его каждую ночь.

— Джеюн, — выдохнул он, и имя возлюбленного на его губах прозвучало как молитва, как заклинание, как признание. — Что ты делаешь со мной?

Джеюн повернулся к нему всем телом, и теперь между ними оставалось всего ничего — расстояние в один вдох, в одно биение сердца.

— То же, что и ты со мной, — прошептал он. — Ты разрушаешь меня и воссоздаешь заново. Убиваешь и даришь жизнь. Я не знал, что значит жить по-настоящему, пока не встретил тебя.

Свободной рукой он осторожно, с бесконечной нежностью, коснулся щеки Сонхуна. Прикосновение было легким, как крыло бабочки, но оно обожгло кожу, оставив невидимую метку, которая никогда не исчезнет.

Жрец закрыл глаза, отдаваясь этому ощущению. Пальцы Джеюна скользили по его лицу — очертили линию скулы, нежно провели по виску, запутались в волосах. Каждое прикосновение было откровением, обещанием, клятвой.

— Это... это неправильно, — прошептал Сонхун, но его собственная рука уже поднималась, чтобы зеркально отразить движения Джеюна, коснуться его лица, узнать наконец, так ли мягка его кожа, как казалось в мечтах.

— Нет, — возразил Джеюн, прижимаясь лбом ко лбу Сонхуна, и их дыхание смешалось в пространстве между губами. — Это единственное правильное в этом мире. Все остальное — ложь и тени. А это... это истина.

Они стояли так, держа лица друг друга в ладонях, вдыхая один воздух, чувствуя тепло кожи, биение пульса под пальцами. Луна смотрела на них с небес, лотосы источали аромат, вода в пруду тихо плескалась — и казалось, весь мир замер, затаив дыхание, в ожидании того, что произойдет.

Их первый поцелуй случился через несколько дней — дней, наполненных украдкой брошенными взглядами, случайными прикосновениями, которые уже не казались случайными, словами, в которых скрывалось гораздо больше, чем они говорили вслух.

Это произошло под сенью лотосов, в тот же священный час между днем и ночью, когда солнце Ра уже коснулось горизонта, но еще не исчезло за ним, когда мир балансирует на грани света и тьмы.

Джеюн склонился к воде, чтобы сорвать особенно прекрасный цветок лотоса — белоснежный, с лепестками, будто выточенными из слоновой кости, с сердцевиной цвета золота. Он хотел подарить его Сонхуну, хотел увидеть, как жрец прижмет этот цветок к губам, вдохнет его аромат, улыбнется той улыбкой, которая заставляла сердце Джеюна биться чаще.

Когда он выпрямился, держа лотос в руках, Сонхун стоял так близко, что их тела почти соприкасались. Как он оказался здесь? Джеюн не заметил его приближения — словно жрец материализовался из воздуха, из лунного света, из самого желания писца видеть его рядом.

Время снова остановилось, как это уже бывало с ними — остановилось и замерло, окутывая их вечностью в одном мгновении.

Мир сузился до двух пар губ, медленно сближающихся в неизбежности этого мгновения. Джеюн видел, как дрожат ресницы Сонхуна, как расширяются его зрачки, как приоткрываются губы в невысказанном приглашении. Видел собственное отражение в темных глазах жреца — видел свое желание, свой страх, свою любовь.

Лотос выпал из рук Джеюна, но они не услышали, как он коснулся воды. Его руки поднялись сами собой, обхватили лицо Сонхуна, пальцы зарылись в темные волосы.

— Джеюн, — выдохнул Сонхун, и это было одновременно мольбой и разрешением.

И их губы соприкоснулись.

Поцелуй был нежен, как прикосновение утреннего ветерка к лепесткам лотоса, и страстен, как огонь в глубинах пирамиды, где горит вечное пламя. В нем была вся их накопившаяся любовь, все невысказанные слова, вся тоска разлуки между встречами. Губы Джеюна сминали губы Сонхуна с той уверенностью, которая приходит из глубин души, из памяти о прошлых жизнях, где они уже любили друг друга.

Сонхун застонал — тихо, почти беззвучно, — и этот звук был прекраснее любой молитвы, любого гимна, когда-либо вознесенного к небесам. Его руки обхватили Джеюна за талию, притянули ближе, и их тела наконец соприкоснулись — полностью, всей поверхностью, и в этом соприкосновении было откровение, обещание, предвкушение того, что будет.

Писец углубил поцелуй, и жрец с готовностью раскрылся навстречу, позволяя ему исследовать, познавать, владеть. В этом поцелуе уже читалась их будущая близость, их роли в танце любви — Джеюн вел, а Сонхун следовал, Джеюн брал, а Сонхун отдавал, и оба находили в этом совершенную гармонию.

Когда они наконец оторвались друг от друга, оба задыхались, словно совершили восхождение на вершину горы. Джеюн прижался ко лбу Сонхуна своим, их носы соприкасались, дыхание смешивалось.

— Иен-ам-хеб, — прошептал Сонхун, и древнее имя прозвучало как благословение. — Ты действительно тот, кто в моем сердце. Тот, без кого сердце не бьется. Тот, ради кого я готов...

Он не договорил, но Джеюн понял. Понял, какую жертву готов принести этот человек, какую цену готов заплатить за их любовь.

— А ты, — ответил Джеюн, целуя веки Сонхуна, его виски, его щеки, осыпая лицо возлюбленного поцелуями, словно благословляя каждую частицу его существа, — Ты — тот, за кем моя душа искала тысячу лет. Тот, ради кого я пришел в этот мир. Тот, с кем я пройду все испытания, которые приготовили нам боги и люди.

Они стояли в объятиях друг друга, пока луна не поднялась высоко в небо, пока звезды не зажглись одна за другой, словно боги зажигали светильники, освещая путь этим двум безрассудным смертным, осмелившимся любить вопреки всем законам и запретам.

И в этот миг где-то в глубинах храма, в темных коридорах, глаза, полные зависти и злобы, наблюдали за ними. Жрец Хисын, человек с душой, черной как ночь без звезд, видел их объятия, их поцелуи. И в его сердце зарождался план — жестокий, безжалостный план, который разрушит их счастье и принесет им страдания.

Но влюбленные не знали об этом. Они жили в своем мире, созданном из лунного света и поцелуев, из шепота и прикосновений, из любви, которая была сильнее страха.

Пока еще не знали.

Продолжение следует...