Старое письмо

За окном возмущалось лето. Акико раскрыла ставни-сёдзи, нарочно пуская в комнату прохладный влажный ветер и оглушающий шум дождя. Капли остервенело долбили по крыше и крылечку, разбиваясь о дерево на сотни осколков и утекая в землю. Дышать стало легче и дрожь в руках унялась. Будь ее воля — сейчас вышла бы с крыльца в мамин сад, села под сливу и срослась с ее корнями. 

Бумаги на столике затрепыхались крылышками напуганных мотыльков, страницы открытой и оставленной на футоне книги нервно долистали роман до душераздирающей развязки. Акико подошла к заваленному томами комоду и шумно выдохнула, собираясь с духом.

Давно пора было выбросить это письмо.

И всё-таки она хранила его как личное сокровище, как постыдный секрет, как единственное напоминание о друге, которого она потеряла.

Внутри старого тома Сосеки Акико находит сложенный вдвое тетрадный листок. Его неровный край шелестит под пальцами и окутывает мягким бумажным шепотом. Сердце Акико пропускает удар. Дышать снова стало тяжело, будто окна заварены наглухо, а за ними палящий август. Книга вернулась на полку, а старое письмо легло в руку, легко трепеща на сквозняке пойманной птицей.

Акико читала его не меньше десяти раз, и с каждым прочтением теряла частичку себя. Она могла поклясться, что помнит наизусть каждую строчку, въевшуюся в ее память паразитом, медленно убивающим свою жертву.

Давно пора было выбросить это письмо, — еще раз повторила про себя Акико.

И все равно что-то мешало ей взять и сделать это простое движение — выбросить старый клочок бумажки под проливной ливень, дать ему утонуть в земле сада, затеряться между кустами гортензий. Будто его рука все еще держит ее за запястье.

Будто он все еще имеет над ней власть.

Акико села на колени и ощутила кожей холодный татами. Сквозняк гулял по комнате хозяином, поднимая в воздух и играясь табели контрольных, оставленные на столе. Старое письмо зашуршало в руках.

По коже пробежали мурашки. Злые буквы смеялись ей в лицо, ровно так же как в тот день, когда она обнаружила это письмо в сумке.

Внутри с треском что-то оборвалось. Снова.

Каждый раз перечитывая эти строки, ей представлялся его голос — мягкий, с ноткой игривости и того самодовольства, которое придавало ему статуса в глазах их одноклассников сверх достойного.

Глаза побежали по строчкам рефлекторно, не запинаясь ни на одном слове, как бы больно оно не отозвалось у нее в груди.

"Акико, 

Не знаю, зачем пишу тебе. Наверное, потому что вся эта ситуация не дает мне покоя. Я искренне пытаюсь сделать вид, что все нормально, что ничего не было, но каждый раз, когда я вижу тебя, меня разрывает от противоречивых чувств.

Ты помнишь, как все начиналось? Потому что я — нет. По ощущениям, ты всегда была рядом, с детства... Я с трудом вспоминаю, как мы познакомились, но что еще более удивительно — до конца средней школы мы были лучшими друзьями.

Даже не так. Между нами была особая дружба. Ты же не станешь этого отрицать? Наверное, именно поэтому все так пристально за нами наблюдали. Поползли слухи... Ну, ты это и без меня помнишь. Ты была очень особенной для меня. Мне казалось, что я для тебя — тоже.

Знаешь, когда ты отвергла меня в первый раз, я подумал, ты шутишь. Всем было очевидно, что эта дружба должна переродиться во что-то большее, как личинка в земле спустя много лет превращается в цикаду. Ты кстати помнишь, как Матсумото-сан нам это рассказывал? Жуть. Но я сразу о тебе вспомнил.

Но я отвлекся. Я и правда решил, что ты пошутила. Ты так сразу приобняла меня с улыбкой, вроде и посмеялась, а не оттолкнула. И после тренировки согласилась меня подождать, как обычно. Тут я и придумал, как сделать тебя своей. Ты и так была моя, но я хотел открыть тебе на это глаза."

Акико задохнулась от охватившего ее чувства отчаяния и боли. Она знала наизусть, что он напишет дальше, но не смогла спуститься на строчку ниже. Боль была выше ее сил, глаза закрыла пелена из слез. Ее трясло. В памяти всплыла его улыбка... И захотелось зарыться личинкой цикады в землю на десять лет.

Есть вещи, которые невозможно забыть или простить, — про себя твердила Акико, вставая с татами и утирая рукой скупые слезы под очками. Она вышла на крыльцо и мягко ступила босыми ногами на мокрое дерево, сжав в руке старое письмо. Треск бумаги вторил шуму дождя.

И когда мелкие обрывки обидных фраз укрыли собой влажную землю под кустом гортензии, Акико за закрытыми ставнями уже собирала по комнате разлетевшиеся в ужасе табели.