Старинный портрет

Сегодня во дворце Рекс Умбра раньше обычного закончилась встреча глав Двенадцати знатных семей, а потому у Луки появилось свободное время, которое он мог потратить на то, что хотел бы сделать, а не на то, что должен был. Такая возможность выпадала редко, и упускать её было ужасающим кощунством. Из шумного, сияющего огнями города он сперва решил вернуться в своё родовое поместье: личная карета с извозчиком и четвёркой лошадей везла его по району Нового Финибуса, где располагались дома и особняки знатных персон. Мелькали перед глазами дорогие заборы, красивые ограды, золотые узоры на воротах и богато украшенные здания, пока, наконец, Лука не увидел перед собой высокий кованый забор чёрного цвета. Он вышел из кареты, поблагодарил извозчика за поездку и без лишней спешки зашагал вперёд по широкому тротуару. Воздух сегодня был немного прохладнее обычного, а над головой висело привычное серо-белое небо Интройтума. За кованым забором скрывалось поместье графов Радель, которое представляло собой большой чёрный особняк в три этажа, огромный двор со множеством разных зон, включая озеро и даже маленький личный лес графа, и несколько построек под разные нужды, среди которых были домики для прислуги. Всё вместе это смотрелось очень гармонично, элегантно и благородно, особенно в обрамлении каменных дорожек, раскидистых деревьев и клумб с изящными цветами. Сдержанная, не кричащая красота. Лука подошёл к закрытым тёмным воротам и вытянул одну руку вперёд тыльной стороной ладони: замок в воротах тихо щёлкнул, распознав метку Финибуса Луки, и увесистые створки начали медленно, бесшумно открываться, покорно пропуская хозяина внутрь. Лука поправил на пальцах свои чёрные тонкие перчатки и пошёл вперёд по широкой дорожке, что вела прямо к особняку. Наконец-то можно было немного отдохнуть.

— Господин, мы могли бы и сами это сделать, не нужно Вам копаться в этом хламе, — с беспокойством говорила горничная, высокая молодая девушка с рыжими волосами, светлыми небольшими рожками на голове и такого же цвета демоническим хвостом.

Вместе с Лукой они стояли у лестницы на чердак, в углу длинного коридора, коричневые стены которого были увешаны красивыми картинами, изображающими природу Земли. Несмотря на внешнюю мрачность, особняк графа Радель внутри смотрелся довольно уютно, а его атмосфера нисколько не давила и не угнетала. Белый дневной свет проникал через окна с раздвинутыми красными шторами, благодаря чему в коридоре не стояла темнота. Безусловно, на потолке имелись люстры, но загорались они лишь в вечернее время.

— Не стоит, я и сам могу поискать. Ничего со мной не случится, если я похожу по чердаку, а нагружать лишний раз слуг мне не хочется. У вас всех и так слишком много забот, — отвечал Лука без особых эмоций, уже залезая наверх. Его чёрные неровные рога на голове слегка отражали дневные лучи, а такого же цвета хвост крепко обвил правую ногу.

Горничная сперва начала суетиться, ибо для неё было недопустимо, чтобы граф копался в старье самостоятельно, но в конце концов она только тихо вздохнула и более не стала ничего говорить. Раз её господин так хочет, то пусть так и будет. Лука же в это время забрался на чердак: тот представлял собой просторное и большое помещение, пусть и тёмное, но зато очень чистое благодаря усердной работе горничных. Здесь горели несколько скромных люстр, а около стен аккуратно стояли старые вещи, которые в основных частях особняка не были нужны. Большинство из них покоились под тканями, чтобы не нацеплять на себя пыль и грязь. Лука сделал несколько шагов вперёд по полу из тёмной древесины и осмотрелся вокруг.

«Здесь, однако, очень спокойно. Сюда даже можно приходить за уединением после тяжёлого дня. Впрочем, сейчас меня интересует другое», — размышлял он, неспешно осматривая силуэты множества предметов под защитными «камуфляжами».

На чердак Лука поднялся за своими старыми нотными листами: захотел вспомнить тот период, когда только учился играть на фортепиано, а заодно попробовать придать древней музыке новое звучание. Отыскать нужное оказалось задачей не самой простой, ибо под тканями постоянно попадались то какие-то старинные вазы, то одежда или мебель, то коробки с книгами, но никак не нотные тетради. Лука уже исследовал все предметы у одной из стен чердака и теперь перешёл к содержимому у другой. Подле неё лежало больше всего вещей, и особенно взгляд бледно-серых глаз Луки цеплялся за большой и вытянутый предмет, чьи очертания очень напоминали картину.

«Кажется, никакие картины я не просил убрать на чердак. Что это?» 

Он подошёл к укрытому полотну и осторожно приподнял край белой ткани, желая из любопытства узнать, что же там изображено. Когда показалась маленькая часть холста, брови его слегка взметнулись вверх, а рука на мгновение сжалась чуть сильнее. Немного подумав, Лука полностью стянул ткань и бросил её на пол, следом сделал шаг назад. Перед ним высился большой портрет мужчины, столь сильно похожего на него самого: благородные широкие черты лица, прохладный взгляд, мужская стать, аристократически бледная кожа и чёрные волосы. Разве что глаза у этого мужчины были бледно-голубыми, а под одним из них виднелась большая родинка. Он был невероятно красив и гордо взирал на своих зрителей, точно живой. Мастерству художника следовало отдать должное, ибо казалось, что мужчина сейчас моргнёт или отвернётся, более не имея интереса к публике. Лука ещё несколько секунд молча смотрел на картину, а затем закрыл глаза:

«Марсель Юджин Радель. Я уже и забыл, что здесь лежит твой портрет, отец». 

Воспоминания пришли разом: когда-то давно он убрал на чердак портрет собственного отца, желая стереть сам факт его существования из своей жизни. В то время Лука был ещё совсем юным, мало что понимал, а потому считал, что если уберёт все следы жизни отца в поместье, то это обязательно принесёт облегчение. 

«Но облегчение мне принёс лишь возраст». — Лука скрестил руки на груди и подошёл к картине чуть ближе.

Сейчас, по прошествии стольких десятилетий, он уже не чувствовал к отцу той рьяной ненависти, какую питал раньше. Он вообще ничего уже к нему не чувствовал.

«Высокомерный расист, холодный тиран и равнодушный граф. Я помню, как ты воспитывал нас с сестрой: через унижения, через адскую строгость и через навязывание своих взглядов на мир. Тем не менее, ты был прекрасным графом, которого никто и никогда не мог сместить с трона. Волевой, сильный, хитрый и жестокий. Право слово, Марсель, ты был отвратительным отцом, но если бы не твои уроки жизни и не твоя стальная хватка, я бы сейчас здесь не стоял и не смог бы зваться настоящим графом Радель. И за это я хочу поблагодарить тебя. Но, пожалуй, это единственное хорошее, что я могу сказать тебе по прошествии всех лет. Даже сейчас, когда тебя уже не стало». 

Лука взял в руки белую ткань с пола и опустил на неё взгляд. На лице его, как и всегда, не было написано совершенно никаких эмоций, но в его душе всё неприятно заскребло, заныло. 

«Я хорошо помню тот день, когда ушёл из дома: ты не стал меня останавливать, просто оборвал со мной все связи. С твоей стороны это было даже милосердно. Но, к сожалению, тогда маме и сестре стало доставаться больше твоего холода, благо, что только морального. Я всё ещё не знаю, верно ли поступил тогда, сбежав от тебя и бросив их, но прошлое уже не вернуть. А ещё, когда родился Вэйлон, мой сын, я боялся стать таким же отцом, как ты. Но, судя по нашим прекрасным отношениям, мне удалось этого избежать». — Лука одними уголками губ улыбнулся, мысли о сыне принесли в его сердце немного тепла.

Он накрыл портрет тканью, не осторожно и бережно, но и не грубо. Равнодушно. И затем подумал:

«Думаю, стоит прекратить мой монолог. Я мысленно разговариваю с тобой, словно пришёл на твою могилу на кладбище. Покойся с миром, Марсель».

Лука немного постоял, пока в его голове не исчезли все мысли и не пропали из груди все чувства, а после продолжил поиски нотной тетради. Удивительно, но нашлась она прямо под портретом Марселя, в коробке с детскими вещами самого Луки.

Словно Марсель в последний раз решил проявить своё милосердие.