Старая запись
Возвращение в Хоукинс после всего того, что они пережили, должно было стать исцелением, но для Уилла Байерса оно превратилось в удушливый омут чужих надежд и собственного одиночества, из которого невозможно выбраться.
Воздух привычно пах пылью и нагретым асфальтом, но это не дарило спокойствия, как раньше. Все вокруг пытались строить планы. Джонатан говорил о колледже, Эл часами сидела над картами, пытаясь отыскать в пустоте осколки чужих мыслей, а Майк… Майк просто был Майком. Он заново учился дышать в одном ритме с городом, который едва не взлетел на воздух.
Пытаясь как то отвлечься от печальных мыслей, Уилл взял свой скетчбук и потянулся за карандашом. Покрутил его пару минут между пальцами, тупо уставившись на пустой белый лист, но так и не почувствовал вдохновения.
Пальцы словно онемели, отказываясь слушаться, раздраженно выдохнув, Уилл швырнул карандаш обратно на стол. Тот покатился по деревянной поверхности, задел стопку старых комиксов и с тихим стуком упал на пол, укатившись под кровать.
Уилл опустился на колени и полез в пыльную темноту рукой, чтобы достать его.
Пальцы нащупали карандаш, но рядом они наткнулись на что-то еще. На небольшую пластиковую коробку. Плеер? Уилл вытащил руку, зажав карандаш и подцепив пальцем коробок. И действительно, вместе с карандашом на свет показался старый плеер с трещиной на крышке батарейного отсека…
Плеер Майка? Уилл замер. Как он здесь оказался?
Ответа не было. Наверное, Майк просто выронил его и забыл. Забыл за ненадобностью, как забывают старые игрушки, из которых выросли. Майк стремительно шел дальше, взрослел, обрастал новыми взрослыми заботами и чувствами, в которых старому кассетнику – как и их общему детству – больше не было места. А Уилл все еще бережно хранил то, что Майк так легко оставлял позади.
Уилл сел на пол, скрестив ноги, и бережно, словно боясь разрушить старый пластик, опустил плеер на ладонь. Ему отчаянно хотелось, чтобы корпус еще хранил тепло рук своего хозяина, но он был абсолютно холодным. Разве что едва уловимо пахло новым одеколоном Майка, которым тот стал пользоваться в последнее время, чтобы казаться старше и серьезнее. Чтобы казаться взрослым рядом с Эл.
Нажатием кнопки Уилл открыл отсек с кассетой и щелчок старого пластика показался слишком громким в тишине комнаты.
Кассета была старая, с криво наклеенным кусочком пластыря, на котором черным маркером было размашисто выведено: “Mix #4”. Почерк Майка – Уилл знал его лучше, чем свой собственный. Каждая буква “М” у Майка всегда выходила слишком широкой, с острыми, как зубы, углами.
Уилл потянулся за наушниками, провод запутался, и, пока он расправлял его пальцами, сердце почему-то пустилось вскачь, словно он собирался совершить кражу. В каком-то смысле это и была кража. Вторжение в чужие мысли, запертые на магнитной ленте.
Он нажал Play.
Сначала был только шум. Шипящий звук, похожий на шум далекого дождя. Уилл уже хотел нажать перемотку, думая, что кассета пуста, как вдруг сквозь треск прорезался чих, а затем – громкий, звенящий смех Дастина.
–...я говорю тебе, это не считается за полный ход! Так нельзя делать, если твой маг связан! – голос Дастина из прошлого звучал слишком тонко, почти по-детски.
– Заткнись, Хендерсон, я Мастер, я здесь закон! – это был Майк. Громкий, уверенный, не сомневающийся ни в одном своем слове. – Уилл, скажи ему! Твой персонаж согласен погибнуть ради общего блага?
Уилл затаил дыхание. В ушах зашумело так сильно, что заглушило помехи на ленте. Это была запись из подвала Уиллеров, сделанная года три или четыре назад. Они тогда баловались с диктофоном, который Майку подарили на Рождество. Они были детьми. До Изнанки. До того, как мир раскололся надвое.
Из наушников донеслось его собственное тихое, смущенное: «Я… я думаю, Уилл Мудрый бросает кубик». И снова взрыв общего хохота, шуршание чипсов, стук пластика по дереву.
Лента крутилась, унося Уилла все дальше в прошлое, которое теперь казалось выдумкой, красивой сказкой, прочитанной перед сном. Он сидел на полу своей комнаты в 1986 году, но мыслями находился там, за старым большим столом, где самой большой проблемой было победить Демогоргона в выдуманной игре.
Голоса ребят затихли. Судя по всему, они ушли наверх, на кухню к миссис Уиллер, забыв выключить запись. Несколько минут кассета писала тишину пустого подвала, прерываемую лишь гулом холодильника. Уилл потянулся к кнопке Стоп, но тут послышались шаги. Кто-то вернулся. По звуку – один человек.
Запись стала немного чище, когда этот “кто-то” подошел прямо к микрофону. Плеск воды из-под крана. А затем тихий, почти интимный бормочущий голос Майка. Он, видимо, перебирал свои карточки игроков, наводя порядок на столе.
– …Уилл Мудрый, – негромко произнес Майк на записи. В его голосе не было той подростковой бравады, с которой он спорил с Дастином. Это был мягкий, привычный тон, предназначенный только для одного человека. – Дурацкий колпак. Ты его опять здесь оставил… Мы же всегда будем командой, верно? Даже если все остальные уйдут. До самого конца. Обещай мне...
Запись оборвалась резким щелчком – наверное, Майк заметил, что плеер всё ещё пишет, и нажал на стоп.
Уилл сидел неподвижно. Наушники продолжали давить на уши, но в них теперь царила тишина закончившейся стороны “А”. Слова Майка, произнесенные несколько лет назад в тишину пустого подвала, теперь горели у Уилла под кожей. “Мы всегда будем командой. Обещай мне”.
Майк просил об этом тогда. Майк нуждался в нем тогда.
Внизу, на улице, раздался пронзительный автомобильный гудок. Уилл вздрогнул, словно его поймали на месте преступления. Он быстро поднялся с пола, ноги затекли и покалывали сотнями мелких иголок. Сняв наушники , чтобы снова не запутать провод, он положил их на кровать рядом с плеером, подошел к окну и отодвинул штору.
Возле дома стояла старая машина Уиллеров. На капоте, скрестив ноги, сидел Майк. На нем была свободная ветровка и старые джинсы, о которые он всегда вытирал руки после ремонта. Он выглядел старше, шире в плечах, его лицо осунулось от постоянного недосыпа. В руках он держал сорванный где-то по дороге полевой цветок – глупый, полузасохший одуванчик.
Из дверей дома вышла Одиннадцать. Ее волосы уже отросли до плеч, она улыбалась – той самой редкой, чистой улыбкой, которая появлялась у нее только рядом с ним.
Уилл смотрел на них сквозь старое, слегка искажающее реальность стекло оконной рамы. Он видел, как Майк спрыгнул с капота. Видел, как его лицо мгновенно разгладилось, теряя всю ту хмурость, которую он носил последние недели. Майк протянул ей цветок. Эл рассмеялась, приняла его и уткнулась носом в плечо Майка. Майк обнял ее в ответ, бережно, укрывая от всего мира, и уткнулся подбородком в ее макушку.
Они были идеальными. Они были каноном этого нового, выжившего мира.
Уилл перевел взгляд на плеер, который все так же сиротливо лежал на кровати. Голос из наушников утверждал, что они – команда до самого конца. Но парень на улице даже не посмотрел в сторону окон второго этажа. Ему не нужно было смотреть туда. Его финал, его “до самого конца” уже стояло перед ним, пахнущее мылом и будущим, обнимая его за шею.
Уилл не чувствовал злости. Даже обиды почти не осталось – только тяжелая усталость, которая оседает в костях после слишком долгой ходьбы. Он слишком хорошо понимал Майка. Настолько хорошо, что не мог винить его за желание быть счастливым с той, ради кого тот перевернул бы землю.
Он медленно развернулся, взял наушники и аккуратно смотал провод, закрепив его резинкой. Затем снова открыл крышку плеера и достал кассету.
На мгновение ему захотелось разбить ее. Вытащить тонкую коричневую ленту, запутать ее в пальцах и порвать, чтобы эти слова больше никогда не существовали. Чтобы не было этого призрака тринадцатилетнего Майка Уиллера, который так отчаянно цеплялся за своего лучшего друга.
Но вместо этого Уилл подошел к своему письменному столу. Он выдвинул самый нижний ящик, под завязку набитый старыми комиксами, рисунками, которые он так и не решился показать, и обертками от конфет. На самом дне лежала жестяная коробка из-под печенья.
Уилл положил кассету внутрь. Металлическая крышка захлопнулась с тихим тикающим звуком.
–Обещаю, Майк, – прошептал Уилл в пустую комнату, глядя на то, как за окном две тени, держась за руки, медленно уходят в сторону леса. – Мы будем командой. Но теперь я буду играть за двоих. Молча.
Он закрыл ящик стола и больше не оглядывался на окно.