Становление Греха

Крестьяне трудились изо дня в день; их мозолистые руки обрабатывали почву. Поля, когда-то полные жизни, теперь лежали бесплодными и заброшенными, отражая пустоту в глазах самих крестьян. Некогда обильные урожаи увядали, оставляя только горький привкус на губах рабочих и их семей. 

Со временем безысходность, поглощавшая их души, парадоксальным образом превратилась в главное оружие в головах крестьян: не в силах изменить ужасное положение вещей, они предпочли изменить собственное отношение к ней, искренне веря, что молитва может спасти их от этой ноши. 

В отличие от своей общины, которая находила утешение в религиозных верованиях и обрядах, Аллон — молодой парниша — питал холодный скептицизм к тому, что называли «божьей волей». Он не находил утешения в слепой вере, и его внутренний конфликт подтачивал его силы, в то время как он искал ответы в глубине собственного разума. Его тяготила рутина; каждый день она загоняла его в замкнутый круг. Аллон всегда чувствовал себя в плену окружающего мира. Улицы, заполненные людьми, движущимися по заранее заданному маршруту, словно все вокруг подлежало единственным правилам: работай в общине, не забывай про сельское хозяйство, подчиняйся. Каждый день он просыпался с безысходностью и тревогой, испытывая, как его индивидуальность уходит в небытие вместе с иллюзиями свободы.

Его личной отдушиной стал заросший лес, окружавший деревню с севера. В нём, среди поваленных деревьев, притаился полуразрушенный особняк. Его сердце забилось быстрее, когда он переступил порог. Забытые бумаги, истлевшие дневники, потерянные фрагменты историй — всё это окружало его. Этот разрушенный дом стал его святилищем, приютом от подавляющей реальности и местом, где он мог попытаться найти ответы.

Особняк в глубине леса расположен вдали от деревенской суеты. Когда Аллон впервые входит туда, он замечает, что стены здания покрыты трещинами, а окна забиты досками. Внутри царит полумрак, освещаемый лишь слабыми лучами солнца, пробивающимися сквозь щели. Книги и дневники разбросаны по полу; некоторые из них настолько старые, что страницы почти рассыпаются в руках. Внутри он нашёл полки, заставленные потрепанными дневниками, оставшимися от тех, кто тоже искал ответы. В этом домике он начал искать себя, в то время как снаружи бушевала жизнь, полная религиозной пустоты.

«Каждая страница — что-то странное. Неужели кто-то реально верит в написанное? — размышлял он, погружаясь в тексты.» В них отражалось потерянное, подавленное в тисках общественного мнения.

Однако вскоре Аллон понял, что его исследования не были столь мирными. В тёмных углах дома возникли незримые сущности. Они шептали о том, что он не имеет права отвергать реальность, предостерегали, что его бунт только приведёт к страданиям и безумию. 

Ты не сможешь сбежать от себя, — звучал их шёпот, словно эхо его собственных мыслей. Внутренний конфликт стал накаляться. Борьба с внешним миром превратилась в борьбу с самим собой. Кто я без них и как изменить что-то, если сам не можешь освободиться от этого влияния? — задавался он вопросами.

Аллон ощущал чьё-то присутствие, словно кто-то искал способ освободить его от оков сомнений. Так невидимые цепи сковывали его волю. 

— О чём думаешь? — раздался голос из ниоткуда.  

— О своём, — ответил он, чувствуя, что разговор можно и не начинать.  

— Наши диалоги никак не продвигаются.  

— А как ты хотела? Я не хочу говорить с нечистью.  

— Я не нечисть.  

Аллон ухмыльнулся:

— Странное существо со странным свечением в странном теле.  

— А я думала, это тело очень красивое.  

— Мх…  

— Я вот думаю, что ты делаешь здесь? В Богов ты не веришь, но всё читаешь и читаешь про них.  

— Тут уютно, Агему. 

Агему, которую Аллон принял за нечисть, не отреагировала, а лишь устало вздохнула своим мыслям. Рассматривая его не в первый раз, она параллельно задала вопрос:

— Ответь мне. Почему не принял тот же путь, что и твои друзья из общины?  

— Если сильно захотеть, то можно найти смыслы даже в абсурдных идеях. Этим сейчас и занимаются мои друзья.

Её взгляд проникает глубоко внутрь, вызывая у Аллона ощущение, что она видит его насквозь. Она покрутила пальцем у виска, и Аллон это ясно видел, но не стал показывать своё недовольство. Он молчал, поглядывая на ангела. В её глазах он видел не свет, а отблеск чего-то чуждого и опасного, невыразимого в привычных терминах. Но в глубине души он понимал, что странное существо не нацелено конкретно на него и его плоть, как в страшных рассказах его общины.

Набравшись смелости, Аллон покинул дом, надеясь применить свои новые идеи в реальности. Но по мере того как он входил в общественный порядок, его идеалы встретили жестокое сопротивление. Идеи о свободе, о праве на собственные выборы вызывали смех и пренебрежение. Он вновь погряз в цикле боли и безысходности.

Но в последние дни его раздумий он пришёл к важному осознанию: на этот раз, вернувшись в дом, Аллон встретил его по-другому. Это место стало его частью, его внутренним миром, напоминанием о том, что каждый человек — своего рода антагонист в своей собственной реальности. Он вскоре осознал, что, несмотря на все ограничивающие правила, они не могут отобрать его правду. В момент ясности Аллон понял, что полное освобождение от общественного влияния — недостижимая утопия. Но в конечном счёте, он вернулся в особняк, и это место стало не просто убежищем, но и частью его существа. Он понял, что свобода — это не бегство от мира, а борьба за право на собственное счастье, даже если это означает противостояние обществу.

Только Аллон не радовал ангела своим прогрессом. Он был самым тихим из всех обречённых, большую часть времени проводя за чтением произведений различных поэтов и прозаиков, погружаясь в их творчество. Агему лишь махнула рукой на это, понимая, что вежливый и разумный Аллон так и не изменит своих привычек. Часто он заходил к ней, зачитывая то, что его особенно тронуло, в ожидании её одобрения. Агему только снисходительно хвалила его, при этом скрывая от него своё безразличие к человеческому.

Едва наступил полдень, как из заделанной досками комнаты раздался неестественный крик. 

Вбежав внутрь, Аллон споткнулся о порог и чуть не рухнул в темноту помещения, когда его взгляд наткнулся на два ярких светящихся глаза.

— Эй, — с волнением выкрикнул он, — Агему!

Яркий свет заполнил комнату, и Агему, только что высвободившая себя, больно зажмурилась всеми тысячью глаз. Под полом раздался треск, обломилась доска, и под комнатой он увидел физическую оболочку, от которой избавилась ангел. Как и другие сущности, она пользовалась телом недавно умершего человека. Все глаза Агему расширились, и она инстинктивно потушила весь свет вокруг себя, погрузив Аллона в кромешную тьму.

— Что ты такое?! — криком спросил Аллон, сделав шаг от неё. — Я не видел ничего более страшного в своей жизни, — он прислонился спиной к двери, не зная, что делать дальше.

Агему же молчала, не отводя взгляда от Аллона, у которого от страха подкосились ноги. Аллон начал опасаться, что она вообще не может говорить, когда ангел тихо произнесла:

— Кто бы мог подумать, что эта человеческая оболочка так быстро износится. Она не отпускала меня со времён падения Вечного города.

— Ты что-то опять хотела? — он не в силах был понять, что надо ответить.

— Я? Ну… Наблюдаю, Новое пришествие как-никак.

Свет, который исходил от Агему, но не освещал ничего теперь, становился только ярче. Сначала он был едва заметен, но постепенно заполнял всё пространство. Аллону было неприятно осознавать, что ощущение тепла и безопасности исходит именно от этого свечения.

Чёрные нити окутали его и утянули в тёмную бездну, а очнулся он уже в странном месте. Колокола, яркий свет, а вот чувство внутреннего конфликта не ушло. 

— И не уйдёт, — сказал кто-то совсем рядом. — Перерождение в нового Бога не избавляет его от старых проблем.

Он открыл глаза и увидел кого-то с косой в руках и вороной на плече. 

— Я Мор, — произнесла она. 

По голосу он узнал в ней молодую женщину. 

— Извини, мне нельзя находиться здесь долго, — сказала она и, закинув косу на плечо, упала в бездну. 

— Агему? — обернулся он на звук рядом. 

— Давно люди не возносились до Небес, — ответила она. — Я знаю, какую трансформацию проходят люди перед тем, как взойти на новую ступень. И чёрная масса, которую ты не видел, но которая оплетала тебя и уже неизбежно поглощала внутрь себя, дала мне понять, что ты новое Божество Людских Пороков. То бишь… — она потянула долгую паузу, но не договорила, — а прошлый наш старичок был уже не в ладах с собой и развеялся. 

Аллон уже не замечал стигмат и ошарашенно смотрел на Агему, а та просто ответила без вопроса:

— А есть ли смысл? Ты боролся и боролся, а бороться было не с чем. Ты Бог, ты мёртв. Нет смысла систематизировать архаичность внутри, если хаос — это фундамент всего существующего.

Агему смочила ткань, в это время Аллон уже пришел в себя и был не против свести все раны на коже. Ее истинный облик больше не пугал.

— История — это череда случайных событий?  

Наконец, Агему начала улыбаться во весь невидимый рот.  

— Да. И нет. Мне импонирует твой вопрос.   

В этот момент ему уже воздвигали свою обитель. Агему сидела вместе с ним в центре зала своего покровителя и неторопливо смачивала все порезы и язвы нового Бога. И когда он неожиданно заговорил, она мягко посмотрела на него всеми глазами. Она в бесчеловеческом обличии была больше Аллона в десятки раз, к чему тот уже успел привыкнуть и лишь с интересом наблюдал за проявлением божественного.  

— Не будешь крутить пальцем у виска, возможно, расскажу.  

Аллон пробормотал что-то нечленораздельное и выдавил с силой то, что Агему различила:  

— Не буду.  

«В конце концов, это совсем ребенок.» 

— Тебе стоит беспокоиться о таких вопросах, и не стоит. На самом деле глубинного смысла нет, но здорово, когда в его поисках создается нечто, которого не было «до».  

— Откуда эти язвы?  

— Ох… хм… Это присуще.  

Аллон чувствовал недоумение: почему она так трудно подбирает слова для ответа? В конце концов, он всё еще не получил нужного объяснения. Тогда он выпрямился и решил подойти с другой стороны:  

— Я буду прав, если скажу, что Земля — параллелограмм?  

— Да. И нет.  

— Огурцы — это плод человеческого воображения?  

— Да. Но нет.  

— А если… — он прищурился и удовлетворенно оттопырил палец на Агему — Ты существуешь?  

— Да, я существую, тут сомнений нет.  

Тогда он снова ничего не понял. Закатив глаза, раздраженно и без сил, хотел плюнуть на эти разговоры и быстрее залечить все раны.  

Если Агему отпустит его с миром, он бы с удовольствием расспросил других Богов о том, что с ним происходит. Стоит Агему попросить не задерживать Аллона в землях ее покровителя, и по возвращении в то же место, где его встретила Мор и несколько других Богов, что окинули его своим взглядом со стороны, он, вероятно, попросит их объяснить попроще слова ангела.  

К его удивлению, Агему впервые сама спросила за это время о чем-то:  

— Тебе может налить листового чаю? — После недолгого молчания она добавила. — А, ты ведь, должно быть, голоден. Больше это не будет для тебя проблемой.  

Последняя фраза заставила и Аллона удивлённо застыть. Он и вправду не до конца осознавал своего нового статуса. К тому времени язвы начали затягиваться на его коже.  

«Молод. И глуп.»  

— Я надеюсь, не доставлю тебе хлопот.  

— Мы уже приняли решение оставить тебя в этих владениях, пока твоя обитель не будет в пригодном состоянии.  

«Вот ведь!» — выругался Аллон про себя. Его мысли будто прочитали и пресекли на корню.  

— Грех, глубинного смысла нет. Но это не значит, что «смысл» в принципе отсутствует. Так или иначе важен контекст. Яблоко в вакууме бессмысленно. Если яблоко накормит животное в лесу, в этом будет смысл. Но подтекста, почему яблоко кормит животное, нет. Смысл — это не некая абсолютная сущность, а продукт контекста. Есть три оплота: смысл, контекст, хаос. Хаос — это то, что остается вне контекста. Он порождает, но не определяет смысл, а сам контекст задает рамки, в которых проявляется «смысл».  

Юноша с ужасом взглянул на летающие глаза и, едва не схватившись руками за голову, что-то начал мычать под нос. Ну почему Агему говорит про оплоты, когда он даже не задавался этими вопросами? Аллон давно утомился, а ангел и вовсе не понимала его проблему, думая, что такие перемены не критичны. Охваченный волнением, юноша вскрикнул:  

— Прошу прощения, прошу прощения. Вопросов не имею.  

Агему отступила. Взглянув на существо, Аллон занервничал, испугавшись, что единственный, кто был с ним рядом ближайшие недели и к кому он привязался, более не захочет мараться о него. У него в глазах помутнело, поэтому он не понял, куда устремлен ее взгляд и смотрит ли она вообще на него.  

Зазвенело в ушах, а язвы вернулись, оставляя глубокие шрамы на теле:  

— Я же… просто хотел немного избавиться от… как такое могло случиться…

Он вспомнил, как совсем недавно что-то в заброшенном доме шептало ему о безумстве. Теперь, когда он собрался с силами и оглянулся, глаз больше не было. Он пригляделся и, к своему удивлению, оказался все еще во владениях какого-то Бога. Только Агему приняла полу-человеческий облик. Она строго, но с пониманием глядела на него. В ее руках снова была смоченная ткань, и она без слов вновь поглаживала все видимые пятна на теле Аллона. Без лишних вопросов Аллон наблюдал за этим актом, как ему казалось, милосердия.  

Агему впервые казалось, что она не одинока в своем безумстве.