Становление Горького

Когда Алексею Пешкову исполнилось восемнадцать лет, в его голову закралась мысль о самоубийстве. Она бередила, стегала поэтическую душу юноши, чей талант выделялся на фоне новгородских подёнщиков, прислуживающих дебелому барскому дому. Грамотность и эрудированность — отличительный признак, дарующий форму и выражение лицу, заявляющему о своём существе. «Много мудрости — много печали» или, языком, вызывающим больший отклик: «Склеп моих спокойных снов». Может, давление тишины, гул базарных сплетен, свар раскалывает или обезличивает лик, тянущийся к письменному отображению себя, где чёрные, петитные буквы на офсетной бумаге наверняка молчали о неуслышанной боли… одиночества.

Он вошёл в сени, снял шубу с меховым воротом, натирающим шею. Взяв её в руку, сжав в кулак, махом кинул на рундук, стоящий около двери, выходящей в гостиную. Обводя глазами продолговатые стены и зажмуриваясь, и обоняя углы, казавшиеся запахом тьмы, прошёл в гостиную, освещаемую ярким лампадным светом. Он уже давно перестал молиться, а входя в комнату, опускал глаза, быстрыми шагами переходя на кухню или поднимаясь на второй этаж, закрываясь в комнате, костерил и показывал кукиш воображаемому Богу. Но в этот раз, сам от себя не ожидая, взглянул на младенца, прильнувшего к ланитам Марии. Что-то мгновенно кольнуло его, боль пронеслась по всему телу, сопровождаемая мыслью: «Я не смогу», и он поймал себя на ней. Ему стало совестно за страх, заставляющий его бёдра трястись, и, шевеля блеклыми губами, полушёпотом произнёс: «Ишь какая! Я не такой!» Повернувшись спиной, засеменил к лестнице, обдумывая место и время для лучшей смерти.

На кульмане лежало несколько книг: стихи Генриха Гейне, «Анти-Дюринг», «Топографическая анатомия». Дверь нараспашку отворилась, ударившись об стену, да так сильно, что Алексей невольно поднял плечи. Люстра посередине комнаты, шкаф с вещами, трельяж, на котором кипой были сложены книги, создавали ощущение подгоняющего момента, какой-то несобранности, понимающей приближающееся опоздание. Рядом со столом на плошке стоял подсвечник с догорающей свечой. В комнате, хоть и горела лампочка белым, чистым, как снег, светом, темнота всё равно обволакивала больше пространства, распределяясь по углам, бросая валовые тени на вещи, повергая их оставаться в пучине неизвестности, окликающей одиночество. Рукав иссиня-чёрного кителя осветился свечой, из фитиля которой сочилась копоть. Воск стал интенсивнее капать, и когда книга по анатомии переместилась в руку, несколько маленьких горячих жёлто-серых точек образовались на странице, детально разбирающей строение и функции сердца. Он всматривался в мелькающие, переменяющиеся страницу за страницей литографии человеческого тела. Задёрнув рукав, увидев пульсирующие вены, Алексей впервые задумался: «Это бледное тело когда-то было наполнено жизнью, словно священные чаши вином на пиру Валтасара, а теперь я должен покинуть его. Я запутавшаяся, обременённая интеллектом, а я уверен, что интеллект — это бремя, сущность, полностью зависимая от материи. Миру наверняка будет лучше, если я исчезну, оставив после себя только кровавое пятно на рыхлом, мягком снегу. Или я тороплюсь?» Вопросом о поспешности он задавался, уже закрывая входную дверь сеней. Записки Алексей не оставил, а лишь выделил грифелем двустишие Гейне: «Ночи целительной близится тень». Проходя улицы, тяжело дыша, вместе с тем дрожа от холода и страха (на нём был только китель), его мозг не думал ни о чём. Абстрагировался, приняв навязчивую идею о скорой кончине, и уже по улицам, сквозь буйный, свистящий ветер, блуждал труп, ищущий покоя, как обстрелянный солдат, мечтающий о биваке.

Револьвер системы Нагана был куплен у знакомого маклера за деньги, заработанные в пекарне. Каждая выплата, звенящая в кармане, психологически готовила его к минуте выстрела, последнему вздоху перед нескончаемой пеленой неизвестного. Он подошёл к сугробу, замечая нетипично белый, а шёлково-перламутровый цвет касавшихся и тут же исчезающих снежинок. Почти обмороженными красными руками стал разгребать снег, под спудом которого находился деревянный ящик с крышкой, лежавшей набекрень. После чего, находясь в бредовом состоянии, Алексей взял револьвер, и кисти, словно дирижируя оркестру, стали нервически дрожать. Он впервые испытал страх не за вот-вот лишённую жизнь, а за бедность человеческой души; насколько слабым и низким может быть высшее творение природы. Он возненавидел себя, проклял, выстрелил без пули, пронзил без меча, для него с того мгновения не существовало Алексея Пешкова. Теперь в нём жил Другой, но перед тем, как начать новую жизнь, нужно было распрощаться со старой. Встав на колени, посмотрев на небо взглядом людей, видящих перед собой смерть, тихо, шёпотом мерзлых губ, произнёс: «Горько, как же мне Горь…», выстрелил… прострелив лёгкое.