Стагнация

Где тайная причина этой муки?

Не потому ли грустью ты объят,

Что стройно согласованные звуки

Упреком одиночеству звучат?

***

Моё возвращение прошло сумбурно, смазано. Было сказано много слов, допущено много объятий. Были обвинения, были ласки, были признания. Был измученый горем Уотсон, днём — песчаный лев с грозным рыком, а ночью — скулящий щенок с никому непонятным горем.

Сейчас я держу его в своих руках. Джон улыбается немного криво, его лицо белое в свете луны, руки сухие, глаза прозрчные. Я вижу, как что-то плещеться внутри усталой головы.

Смотрю пристально, будто высверливая, рассчитываю траекторию, готовлюсь совершить прыжок.

Джон всё прекрасно понимает, начинает ёрзать, чтобы высвободиться из моих рук.

Я прижимаюсь крепче, вдыхаю глубже. В нос сразу бросается непревычный запах серы. Пространство вокруг сгущается.

—Вас снова сняться кошмары.

Джон смотрит куда-то сквозь меня.

—Пройдут.

—Вы всегда желаете видеть мой мозг снаружи — я мягко прикладываю палец к виску Уотсона — но никогда не даёте заглянуть в свой.

Моя рука скользит по его лицу, оно шершавое и холодное. Джон задушено смеётся.

—Вы и так всё знаете, там не на что смотреть. Я буду впорядке.

—Вы хотите от меня честности, но сами почти всегда врёте.

Наши сердца бьются в унисон и мы оба слышим это. Стук мягкий, гулкий.

Но сердце Джона кажется жалобнее. Оно просит меня о том, о чём не хотят просить ни его рот, ни его голова.

Свои слова я смягчаю поцелуем.

—Просто позвольте мне помочь.

Рука Уотсона на моём затылке.

—Если Вы хотите. Но там нет ничего красивого, Шерлок. Внутри меня.

Слова остаются висеть в воздухе, мы прижимаемся лоб в лоб, окутанные душнотой и серой. Я задерживаю дыхание.

Внутри головы Уотсона темно и мрачно, но в его сердце горит знакомый мне свет. Удивительно, что в своё сердце Джон пускает легко, он носит его в нагрудном кармане и не боится поранить. Его сердце — чистый титан.

Но его мозг… Удущающая затхлость засела в лёгких, вода мне по самую грудь.

Она гнилая, но прозрачная, как глаза моего компаньона.

На дне кровавый песок, из него выглядывают осколки пуль, золотые часы, собачий ошейник и письмо. Бумага размокла, но я легко узнаю свой почерк, скорее интуитивно, чем как либо ещё.

Джон тяжело дышит, от чего вода расходится кругами. Он шепчет:

—Отпустите меня.

Я задерживаю дыхание, чтобы нырнуть глубже. Я знаю, что даже без слов он слышит меня:

—Освобожу Вас.

Голова касается песка, погружение лёгкое, ошаламляющее, как рождение.

Мир дрожит, земля уходит из-под ног и Джон закрывает лицо своими грубыми руками. Воды Рейхенбаха струятся по его щекам, в них слышится отчаяный вой, мольба об успокоении. После долгих лет засухи пустыня расцветает и бухнет от влаги.

Я крепко обнимаюсь Уотсона, он обессилено кладёт голову мне на плечо.

— Вода прибудет снова.

Джон целует меня в подбородок мокрыми дрожащими губами. Храбрый солдат, который боится воды.

—Я обещаю, что теперь Вы не утоните. В пустыне протекли реки, скоро всё заростёт. А до тех пор я буду целовать каждый лепесток каждого цветка, увлажняя их, никогда больше не будет засухи и никогда больше не будет потопа.

Впереди бессонная ночь, полная нежности.

***

Нам говорит согласье струн в концерте,

Что одинокий путь подобен смерти.

Уильям Шекспир, сонет номер 8