Ссора

Они встретились спустя два часа.

Церемония награждения со всем своим пафосом и почестями подошла к завершению. Удовлетворённые зрелищными гонками зрители потихоньку рассасывались по выходам, а пилоты, утомлённые жарким состязанием, готовились отправиться на отдых перед грядущей конференцией. Финал просто не мог обойтись без пресс-конференции — всем фанатам гонщиков, так или иначе, хотелось послушать впечатления своих любимцев, особенно победителей. Что уж говорить, участники не меньше зрителей хотели в этом поучаствовать. Вот только не все разделяли это желание.

Лайонел стоял у стены около выхода один, со статуэткой за второе место в руке. Он держал её, как держат сумку, которую забыли в поезде — без интереса, почти с брезгливостью. Серебряный трофей был ему до ужаса безразличен. Пару часов назад, не без помощи членов команды и спонсоров, он вырвался из кольца фанатов и журналистов сразу после награждения. Последнее, что ему хотелось в тот момент — общение с прессой, которой только дай повод закидать неудобными вопросами.

После своей позорной истерики и поражения ему хотелось одиночества. Возможно, чуть-чуть раздумий о произошедшем. А лучше — совершенно пустой головы. Но пустота не наступала. Внутри всё кипело и требовало выхода. Он сжимал статуэтку так, что пальцы побелели, и смотрел в одну точку на бетонном полу.

Он не заметил, как подошла Ико.

— Долго будешь здесь траур наводить? — в своей грубоватой манере отозвалась девушка, касаясь запястья гонщика. Её движение сквозило осторожностью, что совсем не соответствовало сказанному.

Лайм не поднял головы. Продолжал смотреть себе под ноги, изредка кося на разбитую костяшку. Рука всё ещё болела. Хорошо, что болела. Это хоть как-то отвлекало от мыслей.

Не дождавшись никакой реакции, девушка вздохнула и попробовала зайти с другой стороны:

— Может, скажешь, почему ты не отвечал мне на пропущенные?

— А ты звонила? — глухо спросил Лайм.

— Я?! — она возмущённо фыркнула, дёрнув его за рукав. — Ещё бы я не звонила! Я тебе раз тридцать звонила, но ты не брал телефон! А ещё я пыталась попасть к тебе, но меня охрана не пустила. Пришлось торчать у выхода, как бездомной собаке.

— М, — выдал он виноватое мычание, морща нос. — Возможно, я разбил телефон, пока…

Он не договорил. Сжал губы в тонкую нить. Ико поняла всё без слов. Разбил. Конечно, разбил. Как шлем, костяшки и собственное спокойствие.

Она мягко приобняла его за руку, не сильно, скорее обозначая присутствие, чем пытаясь утешить.

— Ну, Лёня… что ж мы будем тебе каждый месяц новый телефон покупать? В этот раз ты сам себя превзошёл. — Она говорила почти шёпотом, но с той особой интонацией, когда за кажущейся мягкостью скрывается железная воля. — Не думаешь, что тебе стоит относиться к такому… сдержанней?

— Ира, ты не понимаешь… — начал он, но она перебила, не дав договорить.

— Что я не понимаю? — её голос чуть повысился. — Я также, как и все, видела твоё выступление в прямом эфире. С двенадцатого этажа, между прочим. Видела каждую твою ошибку. Видела, как ты там с жиру бесишься, как маленький. — Она перевела дыхание, сбавляя тон. — Да, неприятно. Да, обидно. Но ты выступил достойно, не стоило портить свою победу этим всплеском эмоций. Разрыв был бы меньше, не поспеши ты так в конце.

— Я думал, что проскочу, — буркнул Лайм, всё ещё не поднимая головы.

— Ты забыл, что там гравий?

— Нет.

— А что тогда? Голову нагрело? Или просто захотелось острых ощущений?

— Мне… — он дёрнул рукой, чуть не выронив статуэтку, и замер. Сжал её снова, ещё крепче. — Мне нужно было рискнуть, чтобы закрыть отрыв по очкам. Разве не очевидно?

В его голосе зазвучало раздражение. Он ненавидел проигрывать. Ещё больше не переваривал, когда его жалели. И больше всего ненавидел, когда кто-то — даже Ико — указывал ему на ошибки, которые он и сам прекрасно видел.

Статуэтка казалась издевательством. Насмешкой. В его голове уже несколько минут вертелась мысль швырнуть её об стену, как шлем. Как бы хотелось выгнать прочь из головы эти дрянные сожаления! Но что-то мешало. Что-то грызло изнутри, не давая успокоиться.

Ико вздохнула. Она чувствовала его состояние каждой клеткой.

— Лёнь, — сказала она тихо. — Ты мог выиграть сезон, если бы не тот штраф в Монако. Сколько раз я тебе говорила: не лезь на рожон с этими ветеранами. Они знают, как использовать твою же агрессию против тебя. Сегодня всё повторилось. Ястреб ждал, когда ты сорвёшься. И ты сорвался.

— Я не сорвался! — Лайм наконец поднял голову, и Ико увидела его воспалённые глаза с пульсирующими в такт его дыханию зрачками. — Я атаковал, когда нужно было. Мне просто не повезло.

— Не повезло? — Она усмехнулась, но в усмешке уже не было мягкости. — Лёня, прекрати. Ты атаковал по внешнему радиусу, где даже ветераны не рискуют. Ты бросил машину на гравий. Ну сам подумай, как глупо это было.

— Я знал, что риск высокий и без тебя! — отрезал он, повышая голос.

— Знал? — Ико тоже начала заводиться. — А знал ли ты, что твои реакция бурные уже режут на мемы? Ты совсем за свой имидж не печёшься? Ты же восходящая звезда Формулы-1! Тебе надо наоборот всем показывать серьёзность своих намерений, а вместо этого ты выставляешь себя клоуном на посмешище! Я бы на твоём месте со стыда горела!

— Ты не гонщик! — рявкнул Лайм. — Ты не сидишь в кокпите, где каждое решение принимается за доли секунды. Ты не чувствуешь, когда резина держит, а когда — нет. Ты — просто зритель.

Ико отступила на шаг, будто её ударили.

— Просто зритель. — повторила она ледяным голосом. — Ты меня до просто зрителей уже опустил? Да я! Я та, кто этому неблагодарному псу каждый день завтрак готовит, поддерживает, летает с ним на эти Гран-При, жертвуя своим личным временем! И после всего это я слышу этого??? В конце концов, я твоя девушка, неблагодарный дурак! Иди ты знаешь куда-!

Лайм отвернулся. Не выдержал её взгляда.

— Я не это имел в виду, — пробормотал он в стену.

— А что ты имел в виду? — Ико скрестила руки на груди. — Что я не понимаю? Мне кажется, ты ясно выразился. Или я тебя не понимаю?

— Да.

— Ты прав. Не понимаю. — Её голос стал тише, но от этого только острее. — Но я понимаю другое. Я понимаю, что ты себя убиваешь. Не соперники. Не Ястреб. Ты сам. И я смотрю на это и ничего не могу сделать.

Повисла тишина.

— Ты хочешь, чтобы я извинился? — спросил Лайм, не поворачиваясь.

— Я хочу, чтобы ты перестал быть идиотом.

— Не могу. Это врождённое.

— Не смешно, Лайонел.

Он наконец повернулся к ней. Смотрел сверху вниз — высокий, долговязый. Великан перед дюймовочкой. Ико не отступала. Стояла, задрав подбородок, и не отводила взгляда.

— Я не буду извиняться за то, что пытался выиграть, — сказал он. — Даже если ты считаешь меня идиотом.

— Я не считаю тебя идиотом за попытку выиграть. Я считаю тебя идиотом за то, что ты не умеешь проигрывать. — Она сделала шаг вперёд, ткнула пальцем ему в грудь. — Ведёшь себя там как умалишённый. Орёшь на механиков, которые ничего тебе не сделали. А самое главное — отталкиваешь единственного человека, который пытается тебя поддержать. Зачем? Что это даёт?

— Это даёт мне право злиться, — прошипел Лайм.

— Ты и без права злишься! — Ира почти кричала. — Но ты мог бы злиться молча. Ты мог бы прийти в номер, упасть на диван, выпить виски и сказать: «Ико, сегодня хреново». А вместо этого ты стоишь здесь с этой дурацкой статуэткой, врешь, что не видел моих звонков, и злишься на меня за то, что я правду говорю.

— Ты не права! — Лайм шагнул к ней, нависая. — Ты не знаешь, каково это — быть на моём месте. Проигрывать каждый раз, когда уже почти дотянулся. Чувствовать, что ты быстрее, умнее, агрессивнее — и всё равно проигрывать.

— А я и не говорю, что знаю, — Ико не отступила. — Но я знаю другое: ты боишься.

— Чего?

— Что ты никогда не станешь первым. Что ты навсегда останешься тем самым «почти». Что все эти твои «но почти» — это и есть твой предел.

Парень замер.

Лицо его побелело. Жёлтые глаза горели так, что, казалось, сейчас из них посыплются искры.

— Замолчи, — сказал он тихо, страшно тихо.

— Не замолчу, — отрезала Ико. — Потому что кто-то должен тебе это сказать. Ты талантливый. Безумно талантливый. Но ты сам себе враг, Леонид. Ты так боишься проиграть, что лезешь в безрассудные атаки. Ты не умеешь ждать. Ты не умеешь терпеть. А без этого чемпионом не становятся.

Лайм сжал кулаки. Здоровый левый и разбитый правый. Боль взорвалась в костяшках, но он даже не поморщился.

— Ты закончила? — спросил он ледяным тоном.

— Закончила, — выдохнула девушка, и вдруг вся её агрессия схлынула, оставив только пустоту. — Закончила. Делай что хочешь.

Она развернулась и пошла прочь. Тихо застукали её каблуки в так шагов.

Лайм смотрел ей вслед. Внутри всё кипело, бурлило, требовало ещё, ещё, ещё. Хотелось крикнуть вслед что-то обидное, последнее, чтобы добить. Но язык не поворачивался.

— Ира, — позвал он тихо.

Она не обернулась.

— Ира! — громче.

Она остановилась. Замерла на полшаге. Не поворачивая головы, сказала:

— Лучше готовься к пресс-конференции. У тебя она будет тяжёлой.

И ушла.

Гонщик остался стоять у стены, сжимая серебряную статуэтку. В какой-то момент он почти швырнул её вслед. Но что-то остановило.

— Чёрт, — сказал он в пустоту.

Никто не ответил.

Мимо прошёл один из механиков Haas. Увидел Лайма, замялся, хотел что-то сказать, но передумал и прошёл мимо.

Он остался один.

Пресс-конференция ждала. Но мысли его были не там.