Ссора | Жан и Алекс

Ты кричишь, скидываешь вещи со стола. Одна из кружек разбивается вдребезги, почему-то мозг улавливает деталь, что это кружка, которую подарил Алу ты сам.

Ал смотрит на осколки, но не на тебя. Боится? Ты не узнаешь. Но этот устремленный в пол взгляд заставляет злится ещё сильнее.

— Ты… — задыхаешься от гнева — Ты! Как ты смеешь говорить мне успокоится?!

Ал слушает. Как и все разы до этого. На самом деле ты часто срываешься, не только на нем, а вообще. Когда ты кричишь в участке, он умело переключает внимание на себя. Принимает удар за других. Рядом с ним не получается злится долго, ты гаснешь так-же быстро, как и вспыхиваешь. Когда ты успокаиваешься, вместо гнева приходит вина. Но Ал обнимает, поглаживает по спине, позволяя ткнуться носом в шею. Он не говорит, что ты не виноват, но с ним ты все равно чувствуешь себя менее ужасным человеком. Он смотрит на тебя с тихой-тихой любовью, его холодные руки касаются твоих щек, а зелёные глаза смотрят в твои и он говорит слышимые только вам двоим фразы успокоения. И с каждым разом, с каждым произносимым словом, тебе становилось легче верить, что ты ценен, что твои ошибки можно исправить и простить. Ты открывался. Но…

-… Я, значит, обязан рассказывать, что у меня на душе, а ты! Ты скрывал все что с тобой творится! Я не лезу в твое прошлое, хер с ним, я понимаю, как бывает больно вспоминать. Но ты! Ты открыл меня как консервную банку! Ты не говоришь, что чувствуешь сей-час, откровенно врешь. И ты хочешь, чтобы я тебе доверял?! Хренас два!

Воздух заканчивается, но гнев остаётся, слова все рвутся из глотки, а горло болит от крика.

Выплевываешь сухо и грубо

— Преемник Дюбуа. Поступишь со мной также, как он?

Ал смотрит, наконец, на тебя и ты сразу же жалеешь о своих словах. Он не плачет, но что-то в тебе ломается, от того, каким сломанным выглядит он. Сломленным.

Не все ошибки можно простить, будь ты хоть Долорес Деи, не все можно исправить, сколько не старайся.

— Боже, Ал, я не хотел…

Ты делаешь шаг к нему, но он отшатывается. Все прошлые ссоры он улавливал, когда можно и нужно было тебя обнять, но сейчас он выставляет перед собой руку.

— Не надо. Мне нужно побыть одному.

Сердце стучит где-то в горле, Ал продолжает:

— Я понимаю, что ты просто испугался за меня. Да и злишься ты справедливо, я много раз лгал, хоть и по мелочи.

Во рту отвратительно сухо. Шепчешь.

— Твои чувства не мелочи.

Он, кажется, не слышит.

***

После этой ссоры — если вообще можно так назвать то, как ты накричал на Ала — он закрывается ещё сильнее. Снова начинает курить по три-четыре сигареты в день. Не касается тебя, хотя почти за год, который вы тесно общались, вы становились все более и более тактильными в отношении друг друга.

Ты не знаешь, что делать. Имеешь ли ты после того, что сказал, право просить довериться тебе? Имеешь ли право вообще на что-то, после того, как ты не замечал, насколько Ал не в порядке?

Не замечал, пока все не стало совсем очевидным. Детектив хренов, как ты мог не замечать, неотстиранные до конца пятна крови, как их становится больше и больше. Не замечать, что ест он все меньше, а кошмары преследуют его почти каждую ночь.

Вы все ещё живёте вместе, даже спите вдвоём, но больше не обнимаетесь. От злости на самого себя постоянно кричишь на коллег, но стоит Алу подойти, как тут же затыкаешься. Рядом с ним тебе вообще сложно говорить, вы общаетесь только по поводу работы.

Ты хочешь кричать от отчаяния.

***

Пробуешь начать разговор несколько раз, но каждый раз натыкаешься на мягкий отказ. Ал вообще слишком мягкий по отношению к тебе, если судить его только по разговорам с тобой, то можно подумать, что он вообще беззубый, но нет, по обрывкам разговоров с теми, чье дело не отягощено тяжкими телесными, ты понимаешь, что Ал такой только с тобой. Носится, как с яичком. Это злит, сильно злит, но рука не поднимается заводить разговор об этом. Да хоть о чем-то! После того вашего «разговора», он ходит как побитый, да и шугается также. Щенок побитый.

Но беда не приходит одна.

— Жан… — это должен был быть если не крик, то хотя бы голос громче шепота. Но не вышло. То, что ты услышал это сидя на кухне — чудо.

Ал сидит на мокрой холодной плитке. Моется-то он в горячей, но она успела остыть. Становишься на колени и прижимаешь его к себе. Футболка даже не намокает, он успел обсохнуть. Сколько таких зовов ты пропустил? Или он и не звал, пока не понял, что сам подняться не в силах? Не важно, подумаешь об этом потом.

— Ты как? — выходит чрезучур хрипло из-за кома в горле.

— Я в…

— Не. Смей.

Он смеется тебе в плечо.

— Не могу встать. Усталость навалилась, — Ал слабой рукой тычет тебе в грудь,

— А как ты еще не свалился, мы же вместе в слежке были?

— Все просто. Я спал.

И снова он смеется. Сейчас у него это выходит даже хуже, чем у тебя.

— И то верно.

Относишь его в постель, кладешь на простыни, которые вы не меняли уже месяц, хотя Ал, обычно, следит за этим. «Сентябрьское дело» поглотило все время не только вашей двойки, но и всего отдела в целом. Проводишь рукой по лицу. Закрыли, это главное. Садишься рядом, накрываешь одеялом. Ал держит тебя за край футболки. Не хочет, чтобы ты уходил. Ты и сидишь.

— Прости…Прости, что приходится со мной возится.

Хмуришься, берешь его лицо в ладонь, чтобы он не прятал нос в подушку.

— Эй. Это ты со мной возишься, разве нет?

— Вовсе нет! — он аж приподнимается на локтях, волосы взъерошены, как у мокрого вороненка.

— Я забочусь, это другое!

— Да? Чем же тогда моя забота тебе не угодила? — иррационально начинаешь злиться, но Ал поджимает губы и прячет глаза и у тебя желудок в трубочку сворачивается. Злость уходит оставив только желание взять мальчишку на руки и прижать к себе.

— Я не хочу, чтобы ты… Чтобы ты тратил на меня свои силы. У тебя их и так мало, будет лучше, если ты потратил их на что-то, что… Радует? Не знаю, чтобы ты хотел жить, а не чтобы все поскорее закончилось.

Гладишь большим пальцем его щеку.

— Ты меня радуешь, дурень. И я хочу с тобой «возиться», раз уж мы так это называем.

Говорить, если дело не касается тысячи способов послать нахуй, не твоя стезя. Ну не умеешь ты в слова. А сейчас нужно. Пиздец как нужно. Поэтому ты давишься, запинаешься, но говоришь

— Помнишь, ты мне про ложки рассказывал? Я бы на тебя их все потратил. Потому что ты мне эти чертовы ложки и даешь. Ал, понимаешь, то ведь ты мне даешь эти силы. И я хочу о тебе заботиться. Просто хочу, понимаешь? Зачем я живу, если не могу этого сделать?

Ты уже не понимаешь, то ли сам его притянул, то ли он к тебе прижался, то ли все вместе, но вы теперь сидите крепко обнятые друг другом. И ты плачешь, а Ал вытирает твои слезы своими холодными руками и шепчет всякую ерунду.

И, как и всегда, становится лучше. Ты жаждешь уметь также, одним присутствием делать легче, но не умеешь. Иногда кажется, что половина всего дерьма из-за тебя и происходит. Ал касается губами особенно большой оспины на щеке.

— Эй.

— Эй.

Вы вяло улыбаетесь столкнувшись лбами. Несмотря на всю дерьмовость ситуации стало лучше. Хотя бы как было до той «ссоры».