Spirits & spice

________________________________________________

— Ладно, посмотрим, что здесь есть. Может, правда, чай выпить...

Как говорил один знакомый много лет назад: «хоть нападение, хоть конец света не должен мешать насладиться ароматным чаем». Мысль мудрая, но Киске её старательно отгонял, пока руки на полуавтомате перебирали сухие листочки.

Чего тут только не было! Сушеные листья из тайных садов Четвертого отряда, которые снимали любую усталость; терпкие травы из Руконгая, пахнущие надвигающейся грозой; даже диковинный зеленый чай из мира живых, собранный на каких-то безумных высокогорных плантациях Китая. Все были редкими, ценными, невероятно полезными для реацу. Киске вертел их в руках, нюхал, даже одобрительно хмыкал, но всё было не то — слишком необычно, при этом предсказуемо.

Взгляд зацепился за самую дальнюю, невзрачную баночку. Внутри лежали сморщенные, скрученные лепестки розеллы — обычный человеческий чай, даже не самый вкусный. Выкинуть бы, но рука не поднималась.

Этот чай когда-то контрабандой принёс ему он. Айзен сказал, что истинной страсти и ярким эмоциям не нужны духовные частицы — этот огонь горит сам по себе, изнутри, и зажигает всё вокруг. Тогда Киске лишь приглушённо рассмеялся, но запомнил слова... друга? Этот «друг» уже давно стал врагом, хотя Киске толком и не понимал, что чувствует к Айзену. До этого момента.

Одно воспоминание, один запах, и в груди расцвёл настоящий пожар. Пылкие, запретные чувства к человеку, который стал врагом всего сущего, но остался единственным, кто понимал Киске без слов, вспыхнули с новой, сокрушительной силой.

— Истинные чувства, значит?.. — прошептал Урахара в пустоту лавки, прищурив глаза. — Говорил, он зажигает внутренний огонь и символизирует расцвет чувств? Ну давай проверим, смогу ли я разжечь сегодня пожар в твоём Лас-Ночес, Соске. Или ты уже давно сгнил?

Наверное, стоило пойти спать ещё четыре часа назад. От недосыпа мозг явно искал острых впечатлений, но не таких же! Можно же было просто ещё раз потренировать Ичиго, хотя это для психики ещё страшнее.

Недолго думая, Киске закрутил крышку банки, сунул её в карман хаори и пошёл в подвал. Глубокая ночь — самое время для того, чтобы активировать небольшой проход гарганту. Там темно и пусто, возможно разум одумается и решит поспать.

В голове набатом звучал странный, ритмичный, почти бредовый рефрен словно предупреждение, рождённое гениальным, но сейчас абсолютно сумасшедшим разумом:

«Лей кипяток, лей кипяток в кружку... не попади в смертельную ловушку».

Шаг. Ещё шаг. Спать не хотелось от слова совсем, последняя ниточка здравого смысла обрывалась, пока Киске шёл прямиком в логово врага, ведомый иррациональным чувством. Ему нужно было увидеть эти карие глаза. Ему нужно было выплеснуть эту накопившуюся за век... злобу, да.

Он сделал уверенный шаг вперёд, позволяя кромешной тьме Гарганты поглотить себя. Навстречу человеку, который ждал его на той стороне.

Пространство выплюнуло Киске наружу так же бесцеремонно, как и поглотило, оставив ощущение липкого странного холода. Проще подумать, что это от перехода между мирами, чем признать, что Урахара нервничал, но все также уверенно шёл вперед. Ноги мягко шуршали по белому песку.

Это безумие. Киске ожидал чего угодно: от засады до прямого нападения, и только остаток разума подсказывал, что сегодня торгаша даже никто не ждал. Ладонь намертво вцепилась в скрытую в трости рукоять Бенихиме. Киске шёл на верную смерть. И ради чего? Ради глупого, иррационального порыва, который он сам себе не мог объяснить.

Урахара попал на один из верхних, уединённых ярусов Лас-Ночес — огромная, открытая всем ветрам терраса, залитая неестественно ярким светом вечной луны. Всё вокруг казалось вырезанным из куска мела: белые полы, идеально гладкие колонны, фальшивый купол неба над головой, на котором не было ни единого облака. И посреди этой стерильной белизны за низким столиком сидел Соске Айзен.

— Всё пошло по плану, — улыбнулся он.

Киске замер.

На Айзене не было его привычных, пафосных капитанских одежд, которые Киске помнил по Обществу Душ, только простое, свободное белое кимоно из плотного шёлка, едва перехваченное поясом. Ворот был слегка распахнут, вызывающе открывая линию шеи и ключицы. На столике уже стоял пустой прозрачный чайник и две миниатюрные, тонкостенные фарфоровые пиалы.

— Откуда ты знал?..

Когда Урахара сделал ещё один медленный шаг вперёд, Айзен не спеша поднял голову.

В этот момент у Урахары перехватило дыхание. Горло мгновенно пересохло. Киске, великий учёный, человек, привыкший к абсолютно любым ситуациям, встал в ступор поймал себя на абсолютно дикой, пугающей мысли: сорвать с этого существа кимоно. Прямо здесь. До дрожи хотелось разрушить, растоптать этот невыносимый, высокомерный покой, схватить Айзена за ворот, повалить на пол, впиться в эти губы до крови и сорвать извечную маску контроля; заставить его потерять контроль! Заставить его гореть так же, как горел сейчас сам Киске.

«Хороший чаек... Даже пить не пришлось, эффект сразу появился...»

Либо романы мира живых правы, и долгая разлука усиливает чувства в несколько раз, хотя по ощущениям в несколько миллионов раз, либо Соске решил потренировать иллюзии, либо Киске сошёл с ума и все-таки сохранил к Айзену что-то большее, чем неприязнь.

Внешне, однако, Урахара остался спокоен. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он лениво, чуть придурковато улыбнулся, привычным жестом сдвинул полосатую шляпу на затылок и расслабил плечи, словно зашёл на огонёк к старому соседу в Каракуре, а не в цитадель злейшего врага.

— Какая тихая ночь, Капитан Айзен, — протянул Киске своим обычным, слегка гнусавым и безмятежным тоном, надеясь, что звучит не как последний идиот в пубертате. — Не боитесь простудиться на таком сквозняке? В Уэко Мундо, знаете ли, ночи довольно ветреные.

Айзен не ответил на колкость. Его взгляд медленно скользнул по фигуре Урахары, подмечая и напряжённую позу, и фальшивую ухмылку, а затем остановился на кармане хаори, где чётко угадывались контуры стеклянной банки. Губы растянулись в едва заметной, понимающей полуулыбке.

— А Вы заботливый, Урахара-сан.

Лёгким, почти гипнотическим, тягучим движением Айзен протянул руку, взял лежащую перед ним Кьёка Суйгетсу и... отложил в сторону. Далеко, на самый край стола, за пределы своей досягаемости.

«Если уж тупить, так обоим сразу», — видимо так думал Айзен, других объяснений, почему он добровольно разоружался перед человеком, который мог уничтожить его одним ударом, не было.

— Ты долго шёл, Киске, — негромко произнёс Айзен. Глубокий бархатный голос проникал в самую душу, заставляя внутренности Урахары сжаться в тугой узел. — Вода как раз закипает. Присаживайся. Давай выпьем чаю.

Сбоку от стола, на небольшом угольном подносе, который Киске заметил только сейчас, тихо, но настойчиво зашумел чайник. Разум подсказывал, что нужно валить, но внезапный пубертат заткнул все голоса разом.

Киске вздохнул и медленно, с явным усилием воли отпустил рукоять меча, сделал первый шаг к столу, чувствуя, как внутри что-то горит.

«Ну, первый шаг сделан... А вообще... Айзен живой, такой же пид- нарцисс как обычно, можно и домой».

Он стоял в глупом, несвойственном ему ступоре, не зная, куда деть руки. Шляпа бросала густую тень на его лицо, пряча глаза, но Киске кожей чувствовал, что Айзен видит его насквозь.

— Почему же дорогой гость не присаживается? — Айзен плавно подошёл к Киске словно хищник, к которому добровольно пришла его добыча.

Урахара не пошевелился, даже когда Соске оказался в опасной, даже интимной близости.

«Надо было выкинуть чай...» — Киске не знал, от чего ему хуже: от самой ситуации или от навязчивых ассоциаций, которые можно спокойно напечатать в развратной манге о подростковой любви.

Айзен протянул руку; длинные, бледные пальцы без колебаний скользнули прямо в карман хаори Урахары. Торгаш на мгновение и сам почувствовал себя товаром — статуэткой Киске Урахары, причём голой. Пальцы Соске на секунду потянулись пониже — к паху — мимолётно, но Киске показалось, что его ударило разрядом тока. Пубертат, который он пытался подавить, вспыхнул с такой силой, что в глазах на мгновение потемнело. Ему стоило огромных усилий не перехватить руку, не прижать её к своей груди, заставляя Айзена почувствовать, как сумасшедше колотится сердце.

«Надо было лечь спать...»

— Каркаде, — негромко, с каким-то особым, тёплым придыханием произнёс Айзен, вытаскивая знакомую баночку. — Ты сохранил его, Киске. Несмотря ни на что.

— Я просто... не люблю выбрасывать редкие вещи, — голос Урахары прозвучал чуть более хрипло, чем ему хотелось бы. Он отчаянно пытался вернуть свою привычную шутливую маску, но она трещала по швам. — Сто лет — большой срок для инвентаризации в лавке хлама.

— Лжёшь, — мягко, почти ласково выдохнул Айзен, и от этой интонации у Киске пробежал мороз по коже. — Ты принёс его сюда, потому что тебе, как и мне, до смерти надоела эта ледяная пустыня вокруг. Тебе нужен был этот огонь, ты же помнишь, что символизирует этот чай. Садись. Вода остынет.

Айзен повернулся и отступил к столику, увлекая Киске за собой. Между ними было всего полметра, но сейчас это расстояние казалось целой вселенной.

Айзен элегантно закинул лепестки розеллы в чайник, а те, коснувшись бурлящей воды, мгновенно раскрыли ярким ароматом. Сухие, безжизненные цветы расправлялись прямо на глазах, выпускали в прозрачную воду густые, извилистые струи ядовито-алого, багрового цвета.

Сидеть в ступоре было уже совсем неприлично, поэтому Киске взял тёплую фарфоровую чашечку. Пальцы заметно дрожали, и Айзен точно заметил это, но ничего не сказал.

Первый глоток. Горячая, кислая, терпкая жидкость обожгла язык и покатилась вниз по пищеводу, мгновенно согревая всё тело. Это было блаженство, граничащее с болью.

— Ну и... как поживают твои подданные? Молятся по десять раз в день или чаще? — тихо спросил Киске, глядя на то, как багровый чай колышется в пиале.

— Они скучны, Киске, — так же тихо, без привычного пафоса ответил Айзен, поднося пиалу к губам. — Они выполняют приказы, они боятся, они боготворят меня. Но не понимают, не понимают даже обычных намёков, не говоря уже о разговорах по душам.

— О, так я нескучный, прям льстишь, — Киске криво усмехнулся, грея ладони о фарфор. — Ну да, в свое время ты явно заинтересовался моими скромными игрушками, даже забрал одну, не предупредив. Не то, что бы я жалуюсь, но пришлось сменить место жительства за распространение санкционки.

— Жизнь в Каракуре... — протянул Соуске, и в его голосе проскользнула неожиданная, мягкая грусть. — Знаешь, когда я бывал в мире живых, меня всегда поражало, какие люди банальные. И большая часть существ банальные, потому что ограничены рамками. Я хотел сломать клетку. Тебе ли не знать, каково это — сидеть в четырёх стенах, Киске? Сто лет в изгнании. Твой гений, способный переписать законы мироздания, вынужден изобретать летающие ковры-самолёты и пилюли для маскировки реацу. Не говори мне, что ты счастлив в своём магазинчике. Ты тоскуешь по Сейрейтею. Или по мне?

Встреча врагов явно начала перерастать в свидание. Прямота Айзена била наотмашь, срывая последние лоскуты психологической защиты.

— Ты чудовище, Соске, — прошептал Урахара. — Абсолютное, эгоистичное чудовище. Но... ты прав. В этом проклятом мире мне чертовски одиноко. Никто не понимает меня... я ненавидел тебя. Но бог только знает, как без тебя пусто.

— Так значит, я твой бог, — Айзен коротко, негромко рассмеялся. — Тогда слушай глас божий. Нам обоим тесно в этой вселенной, Киске. Мы пьём чай, зная, что через несколько дней один из нас, возможно, убьёт другого. И всё же мы здесь.

— Это из-за чая! Что ты туда подмешал?

— Частичку себя, чтобы ты помнил вечно. Может, каплю крови, а может и другую жидкость, — усмехнулся Айзен.

— Помнишь, ты принёс его мне в дождливый вечер? Ты тогда ещё носил эти дурацкие очки и зализывал волосы назад.

— Я помню, — глаза Айзена потеплели, застланные дымкой воспоминаний. — На улице стеной шёл ливень, крыша в архиве протекала, и мы сидели среди мокрых свитков. Ты тогда замерз так, что у тебя синели губы, но ты упрямо отказывался идти греться, переводя какой-то древний текст. Я принёс этот чай из человеческого мира просто ради эксперимента.

— А я тогда подумал, что ты пытаешься меня отравить, — тихо рассмеялся Киске, качая головой. — Напиток был таким кислым, ярким, совершенно не похожим на наш церемониальный зелёный чай. Он казался неземным, под стать тебе.

Они пили чай и говорили обо всём подряд: вспоминали нелепые выходки отряда, спорили о свойствах духовных частиц, шутили над вечной серьёзностью Бьякуи Кучики. В короткий промежуток времени между прошлым и будущим, в самом сердце вражеской цитадели, они были просто психами с бессонницей, которые нашли истинное удовольствие.

Спустя три часа Айзен медленно поставил пиалу на стол. Его взгляд, только что бывший тёплым и искренним, снова наполнился ледяной пеленой абсолютного величия.

— Время вышло, Киске. Тебе пора возвращаться в свой магазин, встречать посетителей.

Урахара не двинулся с места. Он смотрел на Айзена сквозь полуприкрытые веки, чтобы не было видно всю латентную страсть, все сдерживаемые эмоции, которые требовали вырваться. Уйти просто так, кивнув на прощание, казалось выше его сил.

— Значит, снова враги, Айзен? — тихо спросил Киске, криво улыбнувшись. — В следующий раз мы встретимся, чтобы уничтожить друг друга.

— Именно так, — ответил Айзен, поднимаясь из-за стола. — Но это будет потом. А сейчас...

Он не договорил. Киске резко встал и в один шаг преодолел разделявшее их расстояние. Вся хвалёная осторожность, все мысленные предупреждения про врага сгорели дотла. Ему было плевать.

«Творить фигню, так до конца!» — с этим девизом Киске силой потянул на себя бывшего врага, заставляя того наклониться.

Соске не отпрянул и не перехватил руку. Напротив, глаза удивленно и пылко расширились, когда Киске впился в губы резким, отчаянным и обжигающим поцелуем с той дикой, невозможной страстью, которую оба скрывали за вековыми ментальными играми. Киске целовал его так, словно пытался забрать себе часть чудовищной души, оставить глубокий, незаживающий след. Ладонь скользнула по шее Айзена, пальцы запутались в каштановых прядях волос, с силой прижимая его к себе.

На секунду Айзен ответил — сильные пальцы жестко, до боли впились в талию Урахары через хаори, которого лучше бы не было совсем, притягивая учёного вплотную, сминая ткань. Две вселенные столкнулись и замерли в одной точке.

Когда Киске наконец отстранился, тяжело и хрипло дыша, его шляпа аж слетела, а глаза блестели от лихорадочного, безумного огня. Айзен медленно выпрямился, поправляя кимоно.

Урахара нагнулся, поднял шляпу, нахлобучил её пониже на глаза и отступил на шаг к краю террасы. Рука привычно скользнула по воздуху, с треском распахивая пасть Гарганты. Киске обернулся, уже готовый сделать шаг в пустоту, когда тихий, тягучий голос Айзена догнал его у самого разлома:

— Киске... Каркаде имеет удивительное свойство. Даже когда лепестки высыхают и кажутся мёртвыми в полной темноте... они всё равно хранят свой цвет. Им просто нужна новая порция кипятка, чтобы ожить. Я оставлю эту баночку себе. Чайник останется тёплым, сколько бы веков ни прошло.

Айзен не просто отпускал его, он говорил, что чувства между ними не угаснут никогда. Что даже если Айзен проиграет, даже если его запрут в самой глубокой, тёмной и изолированной тюрьме вселенной, он будет ждать. Будет ждать Киске, который рано или поздно придёт, чтобы снова встретиться с чайным богом.

— Спокойной ночи, Айзен, — негромко бросил Киске в пустоту и сделал шаг вперёд. Разлом захлопнулся, отрезая его от Лас-Ночес и оставляя Айзена одного.

* * *

Киске медленно выдохнул. Густая струя табачного дыма поплыла вверх, растворяясь в свежем прохладном воздухе.

Война окончена. Последствия постепенно убирались, а жизнь в маленьком магазине вернулась в прежнее, ленивое русло. Снова днём нужно было притворяться придурковатым лавочником, заигрывать с покупателями, а ночью пародировать бабушку. Всё вернулось на свои места. Почти всё.

Киске сидел на крыльце магазина, поджав под себя одну ногу. Урахара курил редко, только когда мысли в голове становились слишком тяжёлыми, оседая на дне сознания горьким осадком.

Затяжка, вторая... На периферии чувств, сквозь едкий вкус табака, фантомно вспыхнул тот самый вкус — вкус сушёной розеллы и поцелуя в Лас-Ночес.

Прошлое не отпускало. Теперь они смогут увидеться только через много тысяч лет, когда Айзен станет бревном, а Урахара дедом.

«Даже когда лепестки высыхают и кажутся мёртвыми в полной темноте... они всё равно хранят свой цвет. Им просто нужна новая порция кипятка, чтобы ожить. Я оставлю эту баночку себе».

— Чайный бог... — тихо, одними губами прошептал Урахара, выпуская последнее колечко дыма.

Пора приступать к работе. Киске бросил окурок и поднялся на ноги. Из глубины лавки уже доносились сонные шаги — магазин просыпался, и Киске нужно было снова надевать свою привычную маску. Но в голове были определённые мысли и планы, которые сложно понять другим, но очень легко воплотить одержимому торгашу.

Перед тем как зайти внутрь, он бросил долгий взгляд на восходящее солнце. Игра не окончена. Вода в чайнике уже начинала медленно закипать.