Special Girl

Хван Йеджи стояла у доски, и свет падал на нее так, будто она сама была источником этого мягкого, чуть желтоватого свечения. Ей было двадцать семь лет, Хван не боялась ничего, ее самоуверенность зашкаливала. Она знала свою силу и влияние на учеников.

Она поправила тонкую серебряную цепочку на запястье и обвела класс взглядом. Ей нравилось это чувство, когда на нее смотрят. Особенно когда смотря так, словно она - что-то неземное. Мальчишки пялились откровенно, но их взгляды были предсказуемы, как у собак, выпрашивающих кусок мяса. Девочки смотрели иначе, с затаенной завистью или восхищением. Но Йеджи искала не их. Она искала ту, которая смотрела по-особенному.

Шин Рюджин сидела за третьей партой у окна. Свет путался в ее темных, гладких, как шелк, волосах. Ей было всего семнадцать, но в уголках губ уже пряталась та усталая складка. Рюджин не поднимала головы, когда Йеджи входила в класс. Она делала вид, что записывает тему урока, но кончик ее ручки застыл над тетрадью и не двигался уже пять минут, и по тому, как напряглись плечи девушки, Йеджи знала: она чувствует ее взгляд.

Йеджи любила эту игру. Начать с расстояния. Случайное касание, когда она протягивала тетрадь. Поправка прядки у виска, когда Рюджин наклонялась слишком низко над учебником.

— Ты плохо спишь? — спросила она однажды, когда класс разошелся. — У тебя круги под глазами, Рюджин-а.

Ее голос был мягким, как пух. Рюджин вздрогнула, словно ее ударили током, и подняла глаза. В них был испуг, смешанный с таким обожанием, что у Йеджи сладко заныло под ложечкой. Она взяла девочку за подбородок, повернув к свету. Кожа была горячей и немного покрасневшей на щеках и кончиках ушей.

— Мисс Хван... — прошептала Рюджин, и в этом шепоте было столько надежды, что Йеджи чуть не рассмеялась. Но она сдержалась. Вместо этого она наклонилась ближе, почти касаясь губами уха ученицы.

— Хочешь остаться после уроков? — спросила она. — Поможешь мне проверить тесты.

Это было не вопросом, скорее приглашением в клетку.

Первый раз случился в пустом классе, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в рыжий цвет. Рюджин сидела за учительским столом, перебирая стопки бумаг, а Йеджи стояла у окна, глядя вниз на пустой школьный двор. Она знала, что Шин дрожит. Знала, что она не может думать ни о чем, кроме нее.

— Ты сегодня странно смотрела на Ли Минджун, — не оборачиваясь, сказала Йеджи.

Рюджин замерла, сжимая бумагу у руках.

— Я... нет, мисс Хван. Я просто...

— Просто что? — Йеджи резко обернулась. Ее глаза сузились, но на губах играла легкая, ласковая улыбка. — Ты же знаешь правила, Рюджин-а. Ты моя девочка. Особенная девочка. Тебе ведь нравится, когда так тебя называю, правда?

Рюджин закивала, и в ее глазах блеснули слезы. Испуг и желание смешались в ней, образуя сложный коктейль. Она подошла ближе, встала прямо за спиной ученицы, положила руки на ее плечи.

— Но если ты будешь смотреть на других, — голос Йеджи стал тише, почти интимным, — значит, ты не хочешь быть моей. Тебе нужно заслужить это право.

Она наклонилась и прикусила мочку уха Рюджин, не сильно, но достаточно ощутимо. Девочка всхлипнула и выгнулась, как кошка, подставляя шею.

— Простите, — выдохнула она. — Простите, мисс Хван. Я не буду. Я больше никогда не буду на них смотреть. Только на вас.

Йеджи провела пальцами по позвонкам Рюджин, считая их через тонкую ткань школьной блузки. Девочка казалась такой хрупкой, такой горячей и благодарной за каждое прикосновение. Йеджи знала, что Рюджин готова на все, лишь бы слышать это слово — «особенная». И она использовала это безжалостно.

— Закрой глаза, — приказала она.

Рюджин послушно зажмурилась. Ресницы ее дрожали, как крылья бабочки. Йеджи медленно, с наслаждением, расстегнула верхнюю пуговицу ее блузки, потом следующую. Кожа под тканью была бледной, с едва заметным запахом ванили. Йеджи прижалась губами к ключице девушки, чувствуя, как дико бьется ее пульс.

— Ты очеоь красивая, когда дрожишь, — прошептала Йеджи. — Уже совсем взрослая девочка.

Рюджин вцепилась руками в край стола, боясь пошевелиться. Йеджи знала, что она на грани, что еще секунда — и Рюджин разрыдается от перенапряжения, от любви, от невозможности коснуться ее в ответ. Но Йеджи не позволяла ей прикасаться к себе. Никогда. Она брала, но никогда не отдавала.

Она скользнула ладонью под блузку, сжала небольшую грудь ученицы, и Рюджин закусила губу до крови, чтобы не закричать. Йеджи улыбнулась, глядя в зеркальное отражение в темном стекле окна. Она видела свои руки на теле ребенка, видела, как Рюджин ловит ртом воздух, и чувствовала только удовлетворение. В этом и заключалась ее власть.

— Хорошо, — сказала она, резко отстраняясь и ловко застегивая пуговицы на блузке Рюджин. — На сегодня хватит, иди домой. Завтра придешь ко мне в кабинет в обед. Не опаздывай.

Рюджин открыла глаза. В них стоял туман. Она смотрела на Йеджи так, будто та была божеством, только что даровавшим ей воду посреди пустыни.

Их встречи превратились в ритуал. Рюджин научилась читать взгляд Йеджи. Он означал, что сейчас что-то будет, и это требует полного повиновения. Иногда это был пустой класс. Иногда — технический этаж, где хранили старые парты, а пахло сыростью и плесенью.

Однажды Йеджи привела ее в подвал, закрыла за собой дверь, и там, среди коробок с бумагами, толкнула Рюджин на пыльный матрас, который кто-то забыл вынести. Это была уже не игра, а самая настоящая близость. Рюджин лежала на спине, глядя на паутину под потолком, и чувствовала, как Йеджи стаскивает с нее юбку, как ее пальцы, холодные и уверенные, касаются внутренней стороны бедра. Хван не смотрела ей в глаза. Она смотрела на ее тело, как смотрят на вещь.

— Ты понимаешь, как тебе повезло? — спросила Йеджи, расстегивая собственную блузку. Она не стеснялась своего тела перед Младшей, потому что для нее это ничего не значило. Это был просто хороший инструмент. — Я не со всеми так делаю.

Рюджин закивала, сглатывая комок в горле. Ей было больно — от твердых досок, от резких движений, от того, как Йеджи кусала ее плечи, оставляя синяки, которые потом надо было прятать под длинными рукавами. Но боль смешивалась с обожанием. Потому что рядом с ней была именно Хван Йеджи. Потому что она слышала шепот: «Ты моя, ты особенная».

— Я сделаю для вас все, — прошептала Рюджин, когда Йеджи нависла над ней. — Все, что скажете.

Йеджи усмехнулась. Она провела ладонью по животу Рюджин вниз, и та выгнулась, зажмурившись.

— Тише, — приказала Йеджи. — Если кто-то услышит, мы не сможем больше видеться. Ты этого хочешь?

— Нет, — выдохнула Рюджин. — Нет, только не это.

Она зажала рот ладонью, когда Йеджи вошла в нее резко и без предупреждения. Слезы потекли по щекам от боли, от стыда, от счастья, что именно ее выбрали. Йеджи двигалась ритмично, глядя в стену, думая о своем. О том, как она потом соврет коллегам, что задержалась с документами. О том, что у Рюджин неплохая талия, для такой молодой девушки. О том, что надо бы купить ей новые чулки или что-то в этом роде, чтобы у нее не было сомнений в ее чувствах. Шин ловила каждое движение, каждый вздох, впитывая их в себя, чтобы потом, ночью, прокручивать в голове снова и снова.

Когда все кончилось, Йеджи встала, не глядя на Рюджин, и начала поправлять одежду.

— Приведи себя в порядок, — бросила она. — И вытри лицо. Выглядишь как покойник.

Рюджин, все еще дрожащая, с разъезжающимися коленями, попыталась улыбнуться.

— Вы любите меня, мисс Хван? — спросила она.

Йеджи замерла на секунду. Ее голос остался сладким, как карамель, и Шин этомц верила.

— Конечно, люблю, глупая. Иначе зачем бы я делала это? Ты же моя особенная девочка.

Она наклонилась, поцеловала Рюджин в лоб, и ушла, оставив девочку одну в пыльном подвале с синяками на теле.

Мо временем Рюджин стала испытывать странное чувство, которое сначала списывала на свою паранойю. Ей казалось, что Йеджи слишком часто оставляет Минджи после уроков. Что она дольше задерживает руку на плече Чонхи. Что ее улыбка в адрес новой ученицы из параллельного класса слишком яркая и теплая.

Но когда она увидела, как Йеджи поправляет волосы Чонхи во время перемены, в груди у нее что-то оборвалось. Этот жест был таким знакомым и интимным. Чонхи покраснела, опустила глаза, и Рюджин узнала этот взгляд. Это был ее собственный взгляд, который она бросала на Йеджи год назад. Она подошла к учительской после звонка. Хван стояла у стола, перебирая какие-то бумаги, и, когда Рю вошла, даже не подняла головы.

— Мисс Хван, — голос Рюджин дрожал. — Нам нужно поговорить.

— Я занята, Рюджин-а. Приходи завтра.

— Нет. — Рюджин шагнула вперед, впервые осмелившись на противоречие. — Пожалуйста. Я видела вас с Чонхи.

Йеджи наконец подняла глаза. В них не было удивления. Только спокойная скука.

— И что же ты видела?

— Вы к ней прикасаетесь. Так же, как ко мне. — Рюджин сглотнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Вы с ней, ну… тоже?

Йеджи отложила бумаги и медленно обошла стол. Она встала напротив Рюджин, скрестив руки на груди. Она выглядела как королева, судящая вассала.

— Рюджин-а, — сказала она, и голос ее звучал терпеливо, как у взрослого, объясняющего ребенку прописные истины. — Ты начинаешь вести себя глупо. Я не обещала тебе вечности. Я говорила, что ты моя девочка, особенная и все такое. Сейчас. Но времена меняются.

У Рюджин перехватило дыхание. Она смотрела на Йеджи и не узнавала ее. Где та женщина, которая шептала ей на ухо ласковые слова? Где та, кто говорил, что она самая лучшая?

— Но вы сказали... — прошептала она. — Вы говорили, что любите меня.

Йеджи фыркнула, и это был самый страшный звук, который Рюджин слышала в своей жизни.

— О, боже, — сказала Йеджи. — Ты что, действительно поверила? Детка, я просто играла. Ты была забавной, покладистой, но теперь ты стала слишком навязчивой. Ты же знаешь правила. Ты должна заслуживать свое место. А ты просто требуешь. Это некрасиво.

Рюджин зашаталась, будто ее ударили по лицу. Она вцепилась в край учительского стола, чтобы не упасть.

— Но я сделала для вас все, — выдавила она. — Все, что вы просили. Я любила вас.

— Ты была ребенком, который влюбился в старшую. Это нормально, через годик пройдет, — Йеджи пожала плечами. — Иди домой, Рюджин-а. И перестань меня преследовать. Мне это надоело. Займись учёбой, я больше не буду подтягивать твои оценки.

Она развернулась и села за стол, демонстративно открывая журнал. Рюджин стояла, не в силах пошевелиться. Пол под ней качался. Все, что было у нее — эти тайные встречи, эти шепоты, эти прикосновения — оказалось такими хрупкими, что разбились от малейшего удара.

— Но... как я могу без вас? — прошептала она.

Йеджи бросила на нее быстрый взгляд. В нем не было жалости или тепла, скорее брезгливость.

— Это твоя проблема, — сказала она. — А теперь выйди. И закрой дверь, в коридоре шумно.

Рюджин не пошла домой. Она бродила по городу, не видя лиц, не слыша звуков. В ее голове крутилась одна и та же мысль: «Она меня бросила. Она сказала, что я была просто временным развлечением. Я не особенная, и никогда ей не была».

Она вспомнила тот вечер в подвале. Как Йеджи касалась ее. Как она говорила, что Рюджин красивая, умная, взрослая не по годам. Как она брала ее руки и прижимала к своей груди, когда Рюджин просила хотя бы раз, хотя бы один-единственный раз почувствовать, что она тоже желанна. Йеджи никогда не давала ей близости на равных. Она всегда была сверху. Она всегда решала, когда начинать и когда заканчивать.

Рюджин остановилась у моста через реку. Вода внизу была темной и холодной. Она смотрела на свое отражение — растрепанные волосы, заплаканное лицо, синяки на шее, которые не прошли до сих пор. Она достала телефон. Нервно набрала сообщение Йеджи: «Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Я буду лучше. Я не буду ревновать. Просто не бросайте меня».

Ответ пришел через минуту. Одно слово: «Отвали».

Рюджин забилась в угол автобусной остановки, сжимая телефон в руке. Она хотела умереть. Она не могла представить себе утро, в котором не нужно будет бежать в школу, чтобы украдкой взглянуть на Йеджи. Она не могла представить жизнь без этого искаженного, больного чувства, которое было единственным светом в ее мире.

Она написала Чонхи. Спросила, не говорила ли с ней Йеджи. Та ответила смайликом и написала: «Она попросила меня остаться после физкультуры. Говорит, я хорошо занимаюсь». Рюджин смотрела на экран и не видела букв. Она просто знала. Йеджи уже нашла ей замену. Она всегда находила. Рюджин была просто временным проектом, хобби, которое приелось.

Она пришла в школу на следующий день с красными глазами. На уроке английского она не поднимала головы, и Йеджи ни разу не посмотрела в ее сторону. Она обращалась к классу, шутила, улыбалась, и Рюджин сходила с ума от того, как легко Йеджи сбросила ее со счетов, будто ненужную запись в тетради.

После урока Рюджин догнала ее в коридоре. Схватила за рукав.

— Мисс Хван, — прошептала она. — Хотя бы объясните. Я же так любила вас. Я на все ради вас шла. Разве это ничего не значит?

Йеджи остановилась. Посмотрела на руку Рюджин, сжимающую ее пиджак, и аккуратно освободилась.

— Рюджин-а, — сказала она громко, чтобы слышали проходящие мимо ученики. — Я ценю твою привязанность как учитель, но ты должна понимать границы. То, что ты вообразила себе, это ненормально. Тебе нужен психолог. Я лишь пыталась тебе помочь, но ты искажаешь реальность.

Младшая отшатнулась, будто ее ударили током. Она смотрела на Йеджи и видела, как та притворно вздыхает, закатывая глаза, играя на публику. Ненормальная девочка, влюбившаяся в учительницу — вот кем она стала в ее версии.

Она развернулась и побежала. Заперлась в туалете, упала на колени перед унитазом, и ее вырвало от отвращения, унижения, от разрушенной любви. Рюджин думала, что сердце разорвется у нее в груди и тоже выйдет. Она ревела взахлёб, зажимая рот рукой, чтобы никто не слышал.

Прошло три недели. Рюджин перестала есть, худела на глазах, под глазами залегли черные тени, кожа стала бледной, как воск. Она наблюдала за Йеджи издалека, видела, как она смеется с Чонхи, как оставляет Минджи после уроков. Как она гладит по голове новенькую из младших классов. Каждый раз это был нож в сердце.

Она пыталась отвлечься. Пыталась сказать себе, что это было неправильно, что Йеджи — монстр, что она использовала ее. Но в голове все путалось. Она любила Йеджи. Ту Йеджи, которая была нежной, словно теплый свет в темноте. Ту, которая называла ее особенной и целовала в шею на переменах.

Однажды ночью она сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на звезды. В руке она держала мобильный телефон. Экран горел, а на нем сообщение, которое она написала, но так и не отправила. «Я люблю тебя и надеюсь, что ты будешь счастлива». Она не отправила это сообщение. Вместо этого она закрыла глаза и спросила себя: «Зачем я живу?». Ответа не последовало.

Через два дня Шин Рюджин нашли в ванной. Мертвой. Она приняла слишком много таблеток, запила их дешевым вином и уснула, думая о Йеджи. В руке она сжимала фотографию, которую украла из учительской. На ней Йеджи смеялась на школьном пикнике, и Рюджин вырезала ее из общей фотографии, чтобы не видеть свою любовь с другими.

В предсмертной записке, которую она оставила на столе, было всего несколько строк:

«Я была особенной девочкой. Я делала все, чтобы ей понравиться, но недостаточно. Мне жаль маму, прошу прощения за свою слабость, но я хочу, чтобы Хван Йеджи знала — я любила ее так сильно, что это убило меня».

Новость о смерти Рюджин разнеслась по школе моментально. Класс, в котором она училась, почти отстранили на карантин из-за травмы некоторых одноклассников покойной Шин. Родители требовали разбирательств, директор созвал экстренное совещание.

Хван Йеджи сидела в учительской, слушая эти крики и истерики, и чувствовала… ничего. Абсолютную пустоту. Небольшое раздражение, ведь ей теперь придется отвечать на вопросы. А еще легкое беспокойство. Вдруг эта глупая девчонка что-то написала о ней? Хван вызвали к директору. Мистер Ким, полный почти лысый мужчина, тряс перед ней запиской Рюджин.

— Что это значит, Хван?! — кричал он. — Девочка покончила с собой из-за несчастной любви! К вам! Что вы сделали?

Йеджи посмотрела на него спокойными, ясными глазами. Она сложила руки на коленях, как примерная ученица.

— Мистер Ким, — сказала она мягко. — Вы знаете, сколько у меня было таких случаев за годы работы? Девочки и мальчики влюбляются в учителей, это нормально. Шин Рюджин была нестабильной. Она приходила ко мне на дополнительные занятия, я пыталась помочь ей с учебой, с личными проблемами, но она, видимо, осприняла мою заботу иначе.

Она вздохнула, изображая печаль.

— Мне очень жаль. Она была талантливая ученица. Но я тут ни при чем.

Директор колебался. Он смотрел на ее безупречный внешний вид, на идеально уложенные темные волосы, на аккуратный костюм, и ему хотелось верить ей. Ему отчаянно хотелось закрыть этот скандал.

— Но в записке сказано...

— Шестнадцатилетние девочки, — перебила его Йеджи, — часто ищут кого-то, кого можно винить в своем внутреннем хаосе. Я была для нее фигурой. Символом. Она просто спроецировала на меня свои чувства. Поверьте, я тоже была девочкой подростком.

Она встала, поправила юбку.

— Я предлагаю направить расследование на ее домашнюю обстановку. Возможно, там были проблемы. А я, с вашего позволения, хотела бы вернуться к урокам. У меня сегодня столько дел.

Она вышла из кабинета, и коридор был пуст. Только эхо ее шагов разносилось по школе. Она прошла мимо доски памяти, где уже начали вывешивать цветы в память о Рюджин. Белые хризантемы, глупые записки от одноклассников: «Мы будем скучать», «Ты была хорошей подругой». Йеджи даже не замедлила шаг. Она вошла в свой класс, который сидел тихо, словно мыши. Все глаза были устремлены на нее. Она знала, что они ждут от нее какой-то реакции, слез, дрожи в голосе.

Она улыбнулась своей привычной мягкой улыбкой, взяла мел и повернулась к доске.

— Откройте учебники на странице сорок три, — сказала она. — Сегодня мы займемся повторением, чтобы вы особо не напрягались.

Через минуту в класс тихо вошла Чонхи. Она села за парту, где раньше сидела Рюджин, и подняла на Йеджи взгляд, полный надежды и обожания. Йеджи встретилась с ней глазами на мгновение. Чонхи была младше, у нее были более круглые щеки и более послушный взгляд. Йеджи подумала, что та будет еще проще в управлении. Она улыбнулась ей одними губами, легко, почти незаметно. Девочка покраснела и уткнулась в учебник.

Рюджин больше не было, но школа стояла, солнце светило, учительница английского готовилась к летнему сезону, в котором у нее был новый проект. Она ни о чем не жалела, и никогда не будет. Потому что люди, подобные ей, не чувствуют вины, только голод. И этот голод будет расти, пока в школе есть наивные девочки с горячими, доверчивыми глазами, готовыми отдать все за одно слово «особенная».