Спать рядом
мерцающие души | Кейчасть 1/1
✟ ─────── ✟ ─────── ✟ ─────── ✟
Год назад Stray Kids испарились из медиапространства с точно таким же оглушительным грохотом, с каким когда-то в него ворвались, только теперь вместо стадионных криков, ослепительных прожекторов и миллионов одинаковых светящихся палок в руках у плачущих девчонок были слитые переписки, фотографии с качеством «снято на скрытую камеру в клубе» и бесконечные видео на ютубе, где люди с животным удовольствием разбирали их падение по кадрам, обсасывали каждую деталь, глядя, как тонут те, кто ещё вчера был выше них на голову.
Сначала всё выглядело как очередной скандальчик, каких индустрия пережевывает и выплевывает десятками каждый год, — всплывшие фотографии с закрытых вечеринок, мутные силуэты айдолов среди клубного дыма, крики скачущих сверху девиц, таблетки на стеклянных столах и менеджеры, торопливо выдёргивающие телефоны из чужих рук с такой силой, что на запястьях оставались синяки. Однако уже через несколько дней стало ясно, что всё гораздо хуже, потому что за наркотиками, подпольными казино и частными мероприятиями для инвесторов скрывались многослойные схемы по отмыванию денег через мировые туры, поддельные отчёты о продажах и контракты, подписанные людьми, которые давно воспринимали артистов не как людей, а как дорогой расходный материал, который должен приносить прибыль до тех пор, пока не отправится в утиль.
Самое мерзкое заключалось в том, что Минхо предупреждал Чана задолго до того, как всё рухнуло окончательно, предупреждал лениво, стоя поздними ночами у студийного окна с сигаретой меж пальцев и наблюдая за тем, как менеджеры слишком нервно переглядываются во время телефонных разговоров и за тем, как глазки участников тихонько мутнеют, заполняясь лишь бешеными дергающимися зрачками. Но Чан — с его болезненной привычкой тащить всех на себе, — раз за разом закрывал глаза на очевидное, словно если не произносить вслух слово «гниль», то гниль сама рассосётся.
Не рассосалась.
Когда скандал наконец вспыхнул в полную силу, компания избавилась от группы с пугающей лёгкостью, будто от окурка, прожёгшего дыру в дорогом ковре, и уже через неделю контракты были заморожены, а участники исчезли из публичного пространства.
Минхо тогда почти не удивился, потому что давно ждал именно такого конца, и единственное, что действительно осталось у него в памяти от тех дней, — это звук, с которым Чана выворачивало в ванной на третьи сутки без сна, пока экран телефона продолжал бесконечно мигать новыми уведомлениями, от которых уже невозможно было спрятаться даже в собственной квартире с задернутыми шторами.
За прошедший год Чан так и не научился жить после всего этого, да и, кажется, не особенно пытался, медленно превращаясь в человека, существование которого держалось исключительно на никотине из этой дурацкой электронной палки, бессоннице и привычке просыпаться по утрам только потому, что вечером он каждый раз забывал умереть.
Квартира, в которой они теперь жили, давно пропиталась запахом дыма от айкоса — химической ванилью, смешанной с чем-то прогорклым и напоминающей дешёвый освежитель воздуха, которым пытаются замаскировать трупный запах.
На кухонной стене висели старые настенные часы с маятником — их когда-то купила мать Чана и привезла из поездки в Европу, и первые несколько лет они исправно тикали. Но в ту самую ночь часы остановились.
Но самое жуткое заключалось в том, что Чан всё равно их слышал. Каждую ночь, ровно в три часа, он поворачивал голову в сторону циферблата и замирал, вслушиваясь в тишину, и его губы начинали беззвучно шевелиться: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь — и на восьмом он вздрагивал всем телом, закутывался в одеяло с головой.
А ещё Чан пересчитывал вещи. Он начинал методично, с одержимостью маньяка, перебирать всё, что попадалось под руку: кружки в шкафу (ровно семь, потому что восьмую он разбил и выбросил осколки в мусорку, чтобы даже случайно не наткнуться на них), сигаретные стики в пачке, даже собственные пальцы левой руки, которые он перебирал большим по очереди. Он считал до семи, замирал, сбрасывал и начинал заново, а если в комнате оказывалось восемь каких-нибудь предметов — восемь ложек, восемь листов бумаги на столе, даже восемь волосков на подушке, — он вставал с места, молча убирал один или добавлял три, лишь бы не видеть это проклятое число.
Иногда Чан не вставал с кровати по двое суток, лежа лицом к стене, а иногда исчезал посреди ночи, возвращаясь под утро с разбитыми костяшками и свежими засосами на шее, которые он даже не пытался скрывать — ворот расстёгнут, голова откинута, смотри, наслаждайся, я делал это с кем-то, кто не ты, и мне абсолютно всё равно, как ты к этому отнесёшься.
Минхо же лишь скользил по этим следам пустым, выгоревшим взглядом, молча ставил на стол аптечку и обрабатывал раны с тем утомлённым терпением, с каким санитары обрабатывают бесчувственные трупы в морге.
С седыми волосами на висках у Чана началось примерно через три месяца — сначала тонкие серебряные нити, почти незаметные среди чёрных, а потом целые пряди, которые он вырывал, сидя перед зеркалом в ванной и с каменным лицом выдирая один за другим, оставляя на пальцах крошечные луковицы.
С психотерапевтами закончилось ещё несколько месяцев назад, после того как в очередного специалиста Чан, сорвавшись с места с такой внезапной и пугающей яростью, что даже Минхо на секунду опешил, швырнул тяжёлую стеклянную пепельницу, которая разбилась в нескольких сантиметрах от чужой головы, разлетевшись осколками по всему кабинету.
✟ ─────── ✟ ─────── ✟ ─────── ✟
— Я дома, — произнёс Минхо негромко и ровно, почти теряясь в шуме дождя за грязным окном, закрывая за собой дверь.
Чан даже не обернулся. Он сидел за кухонным столом, ссутулившись над ноутбуком, и продолжал медленно листать бесконечные статьи, словно всё ещё надеялся отыскать среди цифрового кладбища хоть какое-то объяснение тому, в какой именно момент их жизнь пошла по пизде.
Минхо молча прошёл мимо, всё ещё не снимая тёмную промокшую куртку, и звонко нажал кнопку чайника.
Мужчина остановился у него за спиной и лениво скользнул взглядом по экрану, не особенно вчитываясь, потому что всё это он уже видел сотни раз, а потом взгляд опустился ниже: на поверхность стола возле ноутбука, где оставались едва заметные белёсые следы, тонкая рассыпавшаяся дорожка, почти стёртая неаккуратным движением ладони, когда Чан услышал ключи в замке.
Минхо несколько секунд смотрел, чувствуя, как внутри поднимается привычная глухая усталость, и спокойно провёл ладонью по столешнице, смахивая остатки порошка одним медленным движением. Только короткий звук ткани о дерево и тихое шипение закипающего чайника. Чан всё так же не поднимал головы, но Минхо заметил, как едва заметно дрогнули его плечи.
Минхо положил руки на чужие плечи, ощущая под пальцами зажатые, каменные мышцы, и начал разминать их с механическим спокойствием, будто это тоже входило в их ежедневную рутину.
— Не засиживайся, — произнёс Минхо всё так же безэмоционально, похлопал Чана по плечу, потом потянулся вперёд и закрыл крышку ноутбука, погружая кухню в полумрак. — Налей мне чаю.
Их отношения давно перестали напоминать что-то стоящее. Минхо понял это еще несколько месяцев назад, когда поймал себя на том, что не помнит, когда они в последний раз целовались просто так. Не для секса, похожего на перепихон с незнакомцем, а просто потому, что губы сами тянулись к знакомому теплу.
✟ ─────── ✟ ─────── ✟ ─────── ✟
Чан вернулся далеко за полночь. Входная дверь открылась тихо, но Минхо всё равно услышал.
Он вышел в коридор, сложил руки на груди и лениво опёрся плечом о косяк кухни. Чан закидывал куртку на вешалку, но промахнулся, и куртка упала на пол — он не стал её поднимать, потому что ему было плевать, — стягивал ботинки, не развязывая шнурки, просто выдёргивая ноги с глухим стуком подошв о пол. И Минхо всё понял ещё до того, как увидел шею.
— Я просил не задерживаться, — сказал мужчина спокойно, но где-то в конце фразы проскользнула едва заметная хрипотца.
Чан не ответил. Он прошёл к столу, вставил новый стик, дождался вибрации, затянулся так глубоко, что при вдохе свистнуло в горле, выдохнул облако приторной ванили, и только потом медленно повернул голову к Минхо. Ворот его чёрной рубашки был расстёгнут на три пуговицы, и на бледной, почти прозрачной коже шеи, чуть выше ключицы, расплывалось свежее, ещё багровое пятно.
Восьмой за последние полгода. Восьмой, мать его, гвоздь в крышку гроба, который Чан сколачивал себе своими же руками.
Минхо посчитал его автоматически, бездумно, как только увидел.
— Работа, — бросил Чан сквозь зубы, и его голос прозвучал сдавленно, словно четырнадцать пальцев одновременно впивались ему в глотку, сжимая её до хруста.
Минхо медленно вышел из тени дверного проёма, прошёл на кухню, встал напротив Чана, пристально глядя на этот багровый след.
— Ты безработный, Чан, — сказал он тихо, бездушно констатируя факт.
Чан медленно поднял на него глаза — красные, мутные, с расширенными зрачками, которые занимали почти всю радужку.
— Продолжай напоминать, — выдавил Чан с лёгкой усмешкой, выдохнул струю ванильного дыма прямо в лицо Минхо — тот даже не моргнул, только скулы свело от этой тошнотворной вони, — и пришедший шагнул вперёд, собираясь пройти мимо.
Но Ли схватил его за запястье. Пальцы сжались на тонкой кости так, что через секунду на коже проступили белые пятна.
— Помойся, — процедил Минхо, стиснув зубы так, что желваки заходили ходуном. — Не смей лезть в нашу постель в таком виде.
✟ ─────── ✟ ─────── ✟ ─────── ✟
Ванная была холодной, как склеп, плитка противно липла к голым ступням. Чан погрузился с коротким, судорожным вздохом, обхватил колени руками и спрятал лицо между ними — только лоб торчал, и мокрые волосы, в которых серебрились новые седые пряди, прилипли к вискам.
Минхо сел на край ванны, взял влажную, сладко пахнущую губку и начал водить по спине Чана. Губка скользила по лопаткам, по позвонкам, которые выпирали так отчётливо, что казалось, кожа вот-вот порвётся, по рёбрам, где угадывался каждый костный контур. Она проходила по расцарапанным следам, тонким, красным линиям, и Минхо видел, как Чан иногда вздрагивает, когда вода с мылом попадает в свежие ранки, но не стонет — просто сидит, обхватив колени, и курит, выпуская дым куда-то в сторону.
— Повернись, — сказал мужчина тихо, на секунду выпрямившись, растянув сгорбленную спину.
Минхо провёл губкой по его груди, и там тоже были следы: мелкие точечные синяки, длинная царапина от ключицы до соска, свежая, ещё не зажившая, и на животе странные круглые ожоги, маленькие, будто от сигарет, хотя Чан никогда не курил обычные сигареты.
Он вымыл ему синеватые, почти прозрачные руки — тонкие, с дрожащими пальцами, с обкусанными ногтями до крови, — а Чан сидел неподвижно, и Минхо казалось, что он слышит, как тикают часы даже здесь, в ванной — «тик-так, тик-так», отсчитывающие что-то, чего он не понимал.
✟ ─────── ✟ ─────── ✟ ─────── ✟
Минхо сидел на кровати, поджав под себя одну ногу, сгорбившись над стопкой квитанций и каких-то бумаг, которые уже третью неделю ждали своей очереди. На носу болтались тонкие чёрные очки, которые он терпеть не мог, потому что они делали его похожим на старшего бухгалтера в провинциальной конторе, но без них строчки расплывались в мутное пятно, а платить по счетам было нужно, иначе отключат свет, а без света их квартира превратится в склеп окончательно.
На прикроватной тумбочке горела маленькая лампа с бумажным абажуром, и Минхо водил по ним ручкой. Из коридора послышались звуки — влажные шлепки босых ступней по паркету, шорох полотенца и короткий вздох. Минхо не поднял головы, но краем глаза, сквозь дужку, увидел, как в дверном проёме спальни появилась худая фигура.
Чан всё ещё вытирал голову полотенцем, лениво, не глядя, промахиваясь мимо затылка и оставляя мокрые дорожки на футболке. Он бросил полотенце на спинку стула, даже не попав как следует — оно сползло на пол, но мужчина не стал его поднимать, потому что было плевать. Минхо наконец поднял глаза и посмотрел на него поверх очков.
А Чан ничего не сказал.
Он медленно опустился на край кровати и запрокинул ноги на простынь — длинные, бледные, с торчащими лодыжками и ледяными ступнями.
— Холодно, — буркнул Чан куда-то в сторону, не глядя на Минхо, просто констатируя факт.
— Ты босиком по полу шлёпал, — ответил Минхо так же ровно, но в голосе проскользнула лень. — Конечно, холодно.
Чан не ответил. Он подвинулся ближе, прижимаясь боком к ноге сидящего Минхо.
Минхо взял следующую квитанцию, подписал, отложил, а все мысли уже давно перетекли в ту точку, где ребро Чана упиралось ему в бедро. А Чан лежал молча, опустив голову, и смотрел куда-то в пол, на свои босые ступни, которые начали понемногу согреваться под одеялом.
— Иди сюда, — сказал Минхо тихо, безнадежно откидывая бумаги и раздражённо закатывая глаза, словно поняв, что дальше можно не пытаться работать.
Чан медленно переполз по кровати ближе, пододвинулся вплотную и вдруг уронил голову Минхо на грудь — носом в мягкую хлопковую ткань футболки. Щека скользнула по ткани, когда Минхо глубоко вздохнул, вздымая грудную клетку.
Минхо поставил ручку на стол, снял очки и аккуратно положил их рядом с бумагами. Лампу щёлкнул выключателем — и жёлтый свет погас, погружая спальню в густую, вязкую тьму.
Пальцы Минхо сами собой нырнули в волосы Чана — медленно, и он начал перебирать пряди, распутывая узлы, разглаживая спутанные кончики, чувствуя под подушечками пальцев то, как Чан постепенно расслабляется, как его дыхание становится глубже, как тяжелеет тело, прижимаясь к нему всем весом.
— Спи, — выдохнул Минхо куда-то в темноту, и его голос прозвучал хрипло, и он сам не помнил, когда в последний раз позволял себе ласковые интонации.
Чан не ответил. Он уже почти спал — веки слипались, дыхание выровнялось и стало тихим, и только иногда, когда Минхо проходился пальцами по особо запутанному узлу в волосах, он едва слышно выдыхал сквозь нос и чуть сильнее сжимал ткань футболки костлявыми пальцами.
Не под разными одеялами. Не отвернувшись друг от друга. Не после быстрого, безэмоционального секса, который больше походил на способ забыться, чем на близость.
✟ ─────── ✟ ─────── ✟ ─────── ✟
Утро встретило Минхо странной тишиной.
Сквозь липкий сон на ресницах он ладонью разгладил простынь возле себя и не ощутил человеческого тепла.
Голова неприятно гудела после короткого сна — он так и не привык спать меньше четырёх часов. А из кухни тянулся запах кофе. Такого крепкого, насыщенного, заставляющего слюнные железы ныть, а рецепторы бешено вибрировать.
Щелкнув пальцами по крышке будильника, Ли обжёгся ледяным паркетом, встав на ноги, и, безжалостно растирая глаза тыльной стороной ладони, липко потёк в сторону кухни.
Тёмный кофе ещё дымился, густой пар медленно поднимался вверх, расползаясь по комнате белесыми волнами. Чья-то рука аккуратно поставила чашку на блюдце, положила рядом ложечку, постелив даже салфетку — идеальный супружеский долг, который Чан не соблюдал уже год.
А потом взгляд упал на опрокинутый стул.
А затем выше — гораздо выше.
Ноги Чана едва заметно покачивались над полом — босые, бледные, с синими ногтями, почти неподвижные в холодном утреннем свете, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Верёвка уходила вверх, к кухонной люстре, и густой кофейный пар медленно обволакивал свисающее тело, петляя меж костлявых пальцев ног, поднимаясь выше, к бёдрам, к животу, к груди.
Чан висел, обмотанный той самой серой футболкой, которую Минхо натянул на него вчера — символично было видеть, как ткань теперь нежно обнимает синюю, распухшую шею.
Внизу, прямо под двумя нависающими конечностями, которые медленно вращались на верёвке, лежали аккуратно сложенные тапочки возле опрокинутого стула — тот успел снять их перед тем, как встать, и поставить ровно, потому что даже в последний момент его больной, проклятый мозг требовал порядка.
— Ничтожество, — произнёс Минхо одними губами, сухо, будто кто-то провёл наждачной бумагой по гортани.
Ли смотрел прямо на лицо Чана — спокойное, почти умиротворённое, с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом. Наверное, сейчас, первый раз за год, Чан был по-настоящему счастлив.
А потом Минхо медленно переключился на ожидающую чашку с кофе, взял её в руки, чувствуя тепло через керамику, и отхлебнул горький, уже остывающий напиток.
Кофе был очень хорошим. Чан всегда умел его варить.
— На что я потратил время, — прошептал Минхо в пустоту кухни. — Даже сдох так, чтобы я это обязательно увидел.
Бесконечная, бессмысленная борьба за человека, который не хотел быть спасённым, потому что единственное спасение, которое он признавал, — это верёвка на кухонной люстре и чашка кофе для того, кто останется.
✟ ─────── ✟ ─────── ✟
я буду безумно рада, если вы ткнете на реакцию под этим постом.
обняла.