Спаситель с мандатом

Как юнкер Томский защитил Сольвычегодск от большевиков

До Котласа поездом. От Котласа — два варианта на выбор: можно на тряском автобусе, который ползет по понтонному мосту, собирает пассажиров в окрестных деревнях и долго плутает по невеселому городу с веселым именем Коряжма. Займет часа полтора. Летом, говорят, быстрее, — летом ходит паром. Но у нас зима, впрочем, ненастоящая, московская, всего минус два. Местные жалуются на жару. Не привыкли, говорят, к такому.

А можно и на такси через ледовую переправу. Минут сорок. Хотя дороже, конечно. Сильно дороже. Через реку, через лес, мимо кладбища — и вот он, Сольвычегодск. Город-курорт, между прочим. До сих пор здесь живет и действует санаторий, где лечат от всех почти болезней целебными грязями и минеральной водой. Внутри не был, а снаружи выглядит по-советски, то есть страшновато. Однако мы не лечиться сюда приехали.

***

Знаешь, что должен увидеть, — видел фотографии, читал книги, ждешь встречи. Ждешь и не веришь — город, конечно, но в городе — меньше двух тысяч жителей, деревянные домики, тишь и покой. Место ли, где прячутся невероятные памятники?

Место, место. Первая база Строгановых — отсюда начиналось их продвижение на Урал и Сибирь. В начале истории богатейшего рода — загадка. По легенде первый предок Строгановых — татарский мурза, принявший христианство. Легенду уже в XIX веке разгромили тогдашние историки, которые решили, что Строгановы — новгородские торговые люди. Позже и эта версия не выдержала критики, сейчас считают, что они — из поморов. Но как бы то ни было, в конце XV века в Соли Вычегодской обосновался Федор Строганов, о котором уже кое-что известно достоверно. А его сын Аника купил здесь варницу за две гривны и стал варить соль. С этого и началось баснословное богатство. Дальше были пожалования от царей, движение на Восток, покорение Сибири. Строгановы — спонсоры походов Ермака, да и не было бы, возможно, никаких походов, если бы хан Кучум не решил опрометчиво напасть на их владения.

Но они никогда не забывали этот маленький городок. В XVI веке здесь у них был настоящий замок — с башнями и укреплениями. Они строили соборы и церкви, естественно. Перед революцией церквей в городе было тринадцать. Теперь три. Самый старый — тоже XVI века — Благовещенский собор, в котором сейчас музей. В XIX его изрядно перестроили, но древняя основательность все равно опознается сразу. Во дворе — скромная усыпальница Строгановых. В печальном довольно состоянии. Как и собор, впрочем.

Самый красивый — конца XVII века — Введенский собор, действующий. Первое здание в стиле «строгановского барокко». Внутри семиярусный иконостас работы крепостного художника Строгановых Степана Нарыкова, которого богатые хозяева даже отправляли учиться за границу. Вокруг был монастырь, но не осталось ничего. Последний архимандрит монастыря — Феодосий (Соболев) — расстрелян в 1918-м в помянутой выше Коряжме. Теперь он святой нашей церкви.

И есть еще Спасообыденная церковь, которую начали строить в XVII веке, а закончили уже в XVIII. Изящная барочная вещица, похожая на шкатулку, отделанная хоть и без роскоши, но не без изысканности. Заколочена и попросту разваливается.

***

Благовещенский собор ⁠— на берегу незамерзающей Вычегды. Идешь по заснеженной ⁠улице, киваешь ⁠встречным и собакам (собаки не злые ⁠здесь, приветливые, люди приветливые тоже), ⁠любуешься на старые домики, которые умудрились уцелеть. Покупаешь ⁠билет, ⁠входишь…

И все, и пропал, и забыл, что бывает что-то другое. Огромный иконостас. Иконы на стенах. И росписи — в конце XVI века их делали лучшие московские мастера, Строгановы не скупились на украшение своих церквей. Страшный суд, святые, вот, например, справа от входа — сорок мучеников севастийских. Грустные мужчины в белых подштанниках, на которых смотрит с неба Господь. В четвертом веке, говорит легенда, они были воинами одного из легионов Рима, квартировавшего в городе Севастии. Они уверовали во Христа, а их принуждали принести жертву языческим богам. Разумеется, они отказались. Их загнали в ледяное озеро, а чтобы соблазнить — рядом растопили баню. Сдался только один, но вбежав в тепло, тут же и умер. Зато один из сослуживцев-многобожников, видя их стойкость, вошел в воду и тем спасся для жизни вечной. Язычники видели, что христиане не умирают, но не видели, конечно, что над ними кружат ангелы с мученическими венцами в руках. Это мы теперь можем видеть на иконах (но не на сольвычегодской фреске — здесь только святые и Бог). Их выгнали на берег, перебили голени и сожгли живьем.

На Руси любили эту историю. Может быть, потому, что зимы раньше были настоящие, и предки знали, что такое убивающий человека холод. В соборе, кстати, тоже холод.

Росписи продолжаются в алтаре. Туда вообще-то не пускают, но если хорошо попросить… Там на потолке — дивная фреска с редчайшим сюжетом: словно бы цветок из тринадцати лепестков, в верхнем — Христос, в остальных — сцены казней апостолов. Таких в России только две, эта — старейшая, первая, вторая — в Свияжске.

В одном из приделов — еще два зала с великолепными иконами. Украсили бы собрание любого большого музея, но они здесь, в маленьком городке на краю Архангельской области. Работы мастеров из Ростова, из Москвы, и местных — в XVII веке у Строгановых уже были такие художники, что их частенько к царю выписывали.

Тонкого письма Благовещение на золотом фоне, Троица, где праотец Авраам запросто болтает с ангелами, яркая створка Царских врат, такая веселая, что даже изгнание из рая на ней выглядит праздником… И еще шедевры, и лицевое шитье (мастерские Строгановых им особо славились), и деревянные скульптуры. Скульптур в коллекции десятки, а в экспозиции всего три — два святых Николая и Георгий-Победоносец.

И вот ты смотришь на это чудо, и думаешь — всего этого могло бы и не быть, если бы не один благородный авантюрист.

***

Понятно, что для большевиков все это особой ценности не представляло. Шедевры строгановских ювелиров считались за серебряный лом, а иконы — вовсе за мусор. Церкви крушили, и никто не собирался сохранять никакие древности. Все бы и погибло, если бы не появился в 1918 году в Сольвычегодске человек, предъявивший местному начальству удостоверение уездного комитета народного образования, где значилось, что он — инструктор по внешкольному образованию и археолог-любитель Илья Иванович Томский.

Не бог весть, какая бумажка, но Россия любит бумажки. К тому же, в анкетах он писал, что обучался в Санкт-Петербургской духовной академии и в Археологическом институте. В общем, этого хватило, чтобы убедить новую власть создать Подотдел по музейным делам и охране памятников искусства и старины. Томский возглавил Подотдел, и хотя просуществовало это учреждение всего год, успел невероятно много. Он организовал фотографирование и зарисовывание памятников старины, включая те, которые большевики определили к сносу. Спас городские архивы. Собрал старые иконы. Выправил на них — с печатью своего же Подотдела — охранные грамоты. Отреставрировал — как смог — Благовещенский и Введенский соборы. И в конце концов открыл музей, который и возглавлял до 1924 года. Потом уволился «по личным обстоятельствам» и вроде бы уехал в Петроград. Что с ним было дальше — неведомо.

Но музей жив, соборы устояли, иконы выжили.

***

Много позже сотрудники музея решили выяснить детали биографии основателя, и выяснили прежде всего, что никакой Илья Иванович Томский в Духовной академии перед Первой Мировой войной не обучался. Зато обучался Илья Иванович Тыкин, крестьянин, уроженец деревни Пустохинской соседнего Тотемского уезда. Томский подарил музею собственную коллекцию фотографий, сделанных в 1914–1915 годах, на обороте некоторых карточек штамп: «Фотограф-любитель, студент Духовной академии И.И. Тыкин».

Академию Тыкин не закончил, и в Археологическом институте тоже, судя по всему, не учился, зато был юнкером Второй Петергофской школы прапорщиков и дослужился до подпоручика. Но об этом он в советских анкетах не сообщал, и его нетрудно понять. Скорее всего, и новую фамилию себе выдумал для того, чтобы не попасть под какую-нибудь чистку. И назвался археологом, чтобы придать собственным словам вес, чтобы иметь аргументы в споре, спасая нарисованных святых от ненарисованных большевиков.

И ведь спас.

Музею принадлежит несколько зданий. Перед одним из них — бывшим домом купцов Хаминовых (Хаминовых в XIX веке здесь называли «новыми Строгановыми», им принадлежал едва ли не весь город), где теперь этнографическая экспозиция, скромный памятник Илье Ивановичу Томскому.

И попробуйте сказать, что он свой памятник не заслужил.

***

Разговор будет неполным, наверное, если не упомянуть еще один музей. Маленький домик с мезонином. На фасаде вывеска — «Музей политической ссылки». А во дворе — другая: «Музей И.В. Сталина». И свежие гвоздички. Джугашвили сослали сюда в 1911-м. В 1935-м дом купили у хозяйки за три с половиной тысячи. Она переехала вместе с сыном в Ленинград и погибла в блокаду, а сын прошел войну и выжил.

В городе, кстати, много поклонников великого вождя. Ну и вообще, местные немного гордятся, что у них — единственный в России музей Сталина, который пережил и хрущевские времена, и ельцинские. В путинские на него никто не покушается. Да, между прочим, qr-код на входе спросили только здесь. Переживают за здоровье покойного людоеда. К святым можно без кода, их есть, кому защитить, а к вождю нельзя.

Напротив — еще один дом, где Сталин успел пожить, там теперь гостиница. Туристов завлекают возможностью провести ночь в той самой комнате, где спал Иосиф Виссарионович. Интересно, наверное, смотреть в дощатый потолок, пытаясь угадать, о чем он мечтал. О том, как убьет миллионы людей, скорее всего.

В музее — стенды с рассказами о ссыльных. Террористы, потом большевики, самый знаменитый — Молотов. Ну и Сталин, конечно. Еще какие-то стулья, лампа, самовар. Сколько бы поместилось икон, томящихся в запасниках…

Кстати, на одной из музейных икон (XVIII век, не особенно интересная вещь) Господь наш почему-то похож на Ленина. Да еще и с красным флагом в руке.

Но куда интереснее этих унылых людей — первый политический ссыльный, попавший в Сольвычегодск. Павел Исаакович Ганнибал, гусар, гуляка, герой Отечественной войны, внук того самого арапа Петра Великого и дядя нашего главного поэта. Он, кстати, даже стреляться с Пушкиным собирался — красавицу на балу не поделили, но обошлось, решили дело миром. А вполне бы мог ведь и пристрелить 18-летнего племянника. И была бы у нас совсем другая история литературы.

В 1826-м за веселым ужином в модном ресторане Павел Ганнибал неаккуратно выразил сочувствие декабристам, после чего и переехал не по своей воле на жительство в Сольвычегодск. Но не ужился — буянил по столичной привычке, наводя ужас на тихое провинциальное общество. Городничий написал на него донос, гусар про это прознал и без обиняков пообещал городничего убить. Пришлось перевести его для вразумления на Соловки, под строгий надзор к монахам.

***

Город крохотный, но крепко вросший в историю. Всего не расскажешь. Здесь есть в арестном доме (что-то вроде нашего спецприемника) еще один музей, посвященный ссыльным, где смотрительница, очень добрая и разговорчивая, непременно попытается напоить вас чаем. Музей стараниями мэра открылся совсем недавно — 12 января. По странной иронии судьбы в этот же день мэра арестовали «по подозрению в получении взятки в особо крупных размерах».

От мэра на память остались еще плитка на главной улице и нелепые фонари с буквами. Буквы складываются в слова — «Я МЫ СОЛЬ». Политически, если подумать, сомнительный лозунг. Идеологически не особенно выдержанный.

Есть красивые старые дома, большинство — разваливается. Есть скважина с местной минеральной водой, которую попробовать не довелось — не повезло, не текла вода почему-то. Есть клуб, где старушки учат желающих искусству работы на древних ткацких станках. Есть…

А впрочем, умолкаю, но напоследок отдам долг. На улице подошли ко мне две веселые бабушки. Поинтересовались, откуда прибыл. Поиздевались добро, узнав, что из Москвы: «Мы, наверное, вам в ноги должны кланяться? Денег-то у вас полно, небось, а мы… Без соли, в общем, доедаем. Понимаете?» И хохочут.

В Сольвычегодске — и без соли? Короче, разговорились, про иконы, про древнюю красоту, про современную разруху, а когда прощаться стали, они сказали мне:

— Вы, когда в Москву свою приедете, позвоните кому-нибудь, что ли. Пусть у нас кафе откроют. Это же стыд! На весь город ни одного кафе. И вам, туристам, тяжело, да это ладно еще. А нам ни свадьбу, ни поминки справить негде! Позвоните обязательно или хоть в интернете напишите!

Позвонить мне некуда, но вот, пишу в интернете. Действительно ведь — ни одного кафе. Так нельзя.

***

Котлас, вокзал, поезд. И последний совет. Не поленитесь выйти из вагона на станции Коноша. Во-первых, это вам любой опытный попутчик скажет, на вокзале круглосуточная столовая со знаменитыми калитками. Такие открытые пирожки с разной начинкой. Действительно вкусные. А во-вторых, там еще стенды, фотографии, кудлатый человек в телогрейке и стихи. Небесной красоты стихи. Почти как иконы в Благовещенском соборе Сольвычегодска.

Ну да, ну да. Здесь неподалеку, километрах в двадцати — Норинская, где русская поэзия отбывала срок за тунеядство.

А. Буров — тракторист — и я,

сельскохозяйственный рабочий Бродский,

мы сеяли озимые — шесть га.

Я созерцал лесистые края

и небо с реактивною полоской,

и мой сапог касался рычага.

Россия большая, но очень тесная. В Коноше, кстати, Бродский сидел 15 суток за какой-то проступок, потому что в Норинской КПЗ нет.