Спасатель для супергероя

Бутчер ненавидел пляж с той привычной для него добросовестностью, с какой другой человек мог ненавидеть мокрый носок в ботинке, дешевые сигары, налоговые письма и просьбы улыбнуться для хорошей фотографии. Здесь его выводило из себя все: песок лез в швы спасательных шорт и скрипел на коже, крем от загара лип к воздуху сладкой пленкой, жареная кукуруза пахла мелкими грехами на масле, а человеческое веселье расползалось по берегу с утра и вело себя наглее плесени на плохо вымытом кафеле.

Семейное счастье занимало лучшие места под зонтами, оставляло за собой пластиковые стаканчики, влажные полотенца и следы от тающего мороженого, а любого человека на спасательной вышке воспринимало чем-то средним между нянькой и дорожным знаком с муниципальной зарплатой. Дети визжали так, будто океан выдал им письменную гарантию бессмертия, родители махали с берега с видом людей, удачно переложивших потомство на ближайшего взрослого со свистком, а подростки входили в воду с уверенностью молодых богов и через десять минут гребли на глубине с таким ожесточением, что со стороны это напоминало драку с невидимым осьминогом или что-то еще более непристойное.

Бутчер сидел на вышке спасателя, щурился от солнца, чувствовал, как шорты липнут к вспотевшей заднице, и поглядывал на рацию с выражением человека, обнаружившего на дне собственной жизни еще один подвал. Из всех прикрытий для охоты на Хоумлендера работа спасателем выглядела особенно издевательской, но Пацаны выяснили главное: именно на этом пляже золотой мальчик «Воут» появлялся один, вдали от суперов, охраны, ассистентов и корпоративной обслуги, готовой поднести полотенце вместе с новой версией правды для вечерних новостей.

Причина была известна Бутчеру во всех мельчайших деталях. Хоумлендер пытался побороть страх перед водой там, где рядом не крутилась привычная свита и никто не видел, как летающий флаг Америки осторожничает у прибоя. При всех деньгах «Воут» этот ебнутый супер мог нанять тренера, закрыть крытый бассейн на неделю, выкупить целый аквапарк и заставить персонал подписать договор о молчании собственной кровью, но вместо этого таскался на обычный пляж, где чайки срали на полотенца с демократическим равенством. Для Бутчера это выглядело подарком с бантиком из чужой шизы: здесь Хоумлендер приходил расслабленным, самодовольным и плохо готовым к стычке, а вода давала Пацанам редкий шанс добраться до него в момент, когда вся глянцевая божественность начинала трещать по швам.

Бутчер, впрочем, быстро понял, почему бассейн Хоумлендеру не подходил. В бассейне все было бы слишком аккуратно: плитка, дорожки, хлорированная вода, тренер с заученным голосом и возможность улететь в любой момент, если собственное величие начнет тонуть быстрее тела. Там Хоумлендер боролся бы с техникой, а сюда приходил бросать вызов океану, потому что его ебаное самолюбие не умело выбирать противника меньше себя. Ему нужно было не научиться плавать, а доказать воде, что она тоже обязана признать его главным, как камеры, толпа и каждый несчастный идиот, которому «Воут» годами продавал улыбку с привкусом национального гимна. Океан, к счастью, телевизор не смотрел и рекламные кампании не уважал, поэтому у Бутчера впервые за долгое время появилась причина смотреть на горизонт с чем-то похожим на рабочий интерес.

Если сведения Пацанов были верны, их шанс находился здесь: застать Хоумлендера уязвимым, выбить из него привычный контроль и покончить с этой белозубой катастрофой раз и навсегда. Ради такого можно было потерпеть солнцепек, свисток и людей, добровольно проводивших выходной в состоянии прожаренного мяса, тем более у этой работы имелось одно полезное свойство, с которым Бутчер спорить не собирался.

Бинокль, выданный вместе с инструкциями, должен был служить делу безопасности, но рядом с Бутчером приличные слова быстро теряли первоначальный смысл и начинали работать на более честные задачи. С вышки он мог часами смотреть на воду, изображая человека, которому важны буйки, глубина и чужие головы над поверхностью, хотя мозг требовал хоть какой-то пищи, иначе к полудню пришлось бы считать чаек и выбирать, какую из них он ненавидит сильнее. Поэтому Бутчер занял себя единственным развлечением, которое пляж предоставлял щедро и без спроса: рассматривал купальники.

Через стекла пляж раскрывался в подробностях, на которые отдыхающие явно не подписывались, и эти подробности рассказывали о человечестве больше любых новостей «Воут». Мужик в плавках с акулами заходил в воду по щиколотку и тут же возвращался к полотенцу, видимо, чтобы хищники на ткани не заподозрили его в трусости. Женщина в золотистом купальнике была намазана маслом так густо, что при хорошем солнце ее можно было бы использовать для подачи сигнала бедствия в соседний штат. Розовые завязки, леопардовые тряпки, черные трусы с надписью «king» на теле человека, проигравшего войну с пивом, и неоновый купальник такой кислотной расцветки, что чайка над ним свернула в сторону с видом птицы, поверившей в ад, — формально Бутчер следил за линией прибоя, буйками и головами в воде, а на деле вел учет пляжного безумия, потому что иначе смена превратилась бы в пытку с видом на море.

В тот день жара лежала над пляжем плотной пленкой, из-за которой белые зонты выглядели выгоревшими, как зубы у человека, слишком долго улыбающегося для рекламы. Солнце било в плечи, песок под вышкой накалился до состояния сковороды, и Бутчер лениво крутил бинокль, разбирая очередной парад тряпок. Слева девушка в серебристом купальнике ловила ракурс, при котором в кадр должны были попасть море, ее талия и чужая дорогая машина на парковке. Правее мужчина с пузом и татуировкой якоря носил плавки в мелкие бананы, отчего вся морская тема на нем приобретала особенно жалкий вид. У воды две матери обсуждали волны тоном чиновниц, оценивающих угрозу национальной безопасности для своих идиотов-детишек.

Бутчер перевел бинокль дальше, задержался на парне в черных плавках, слишком уверенном в собственных бедрах, и собирался мысленно вынести ему приговор, когда в поле зрения вошло яркое пятно красного, белого и синего.

Сначала он увидел плавки, потому что за время этой сраной службы успел выработать самую бесполезную профдеформацию в своей жизни. Черт бы ее побрал. Узкие, вызывающие, блестящие от солнца плавки цвета американского флага шли вдоль линии воды так, будто сама республика решила прогуляться по пляжу в неприлично маленьком размере.

Красный, белый и синий были натянуты на бедра с торжественной наглостью, от которой у любого нормального человека сработал бы инстинкт стыда, но нормальные люди обычно не превращают собственную задницу в передвижной памятник национальному самолюбию. Ткань сидела на нем неприлично тесно, подчеркивая не только бедра, но и член, из-за которого весь этот патриотический костюм выглядел еще более наглой насмешкой над флагом, вкусом и здравым смыслом. Бутчер подкрутил фокус, и пляж вокруг потерял значение: широкая спина, светлая кожа, натренированные плечи, узнаваемая посадка головы и походка мужчины, который даже у мусорного бака умудрился бы идти по красной дорожке.

Хоумлендер был здесь. Наконец-то. Ради него Бутчер торчал на этой проклятой вышке, ел глазами берег и слушал детские вопли, достойные саундтрека к общественному распаду.

Страннее всего было то, что сам пляж этого не понял. Люди смотрели на мужчину в плавках цвета американского флага так же, как смотрели на любого другого идиота, переоценившего собственное тело и вкус: кто-то задерживал взгляд на секунду, кто-то кривил рот, кто-то возвращался к телефону, ребенку или стакану с тающим льдом. Широкие плечи, светлые волосы и самодовольная походка могли бы насторожить кого угодно, но местные слишком привыкли к жалким подражателям, пляжным клоунам и мужикам, которым хватало одной плохой покупки в сувенирной лавке, чтобы вообразить себя символом страны. Никому в голову не приходило, что личность такого масштаба могла снизойти до их общественного пляжа с облезлыми кабинками, липкими лавками и детьми, которые закапывали друг друга в песок с энтузиазмом мелких серийных убийц. Для них этот мужчина был фанатом с дорогим телом и паршивым вкусом, но никак не великим и ужасным Хоумлендером. Бутчеру же хватило одного взгляда. Он узнал бы своего заклятого врага хоть на этом пляже, хоть в очереди за кукурузой, хоть сидящим на толчке со спущенными штанами и выражением лица человека, которому даже кишечник обязан аплодировать.

Хоумлендер шел вдоль воды с видом хозяина сцены, которому море выдали фоном, а чайкам поручили почетный караул. Он двигался неторопливо и всем телом собирал чужие взгляды, как профессиональный мошенник собирает слабые места в разговоре. Солнечный свет лежал на его спине слишком гладко, подчеркивал мышцы под кожей и делал его похожим на дорогую рекламную фигурку, забытую в витрине после распродажи.

Бутчер медленно опустил бинокль ниже, к пояснице и тому месту, где государственная символика переходила в совсем негосударственную задачу. Ягодицы Хоумлендера в этих плавках шли с уверенной, нахальной выразительностью, а спереди тесная ткань тоже не оставляла простора для скромности, будто «Воут» решил упаковать любимца нации так, чтобы даже пляжный костюм работал на национальный бренд. Бутчер прижал язык к зубам, чтобы не рассмеяться вслух. «Патриот», — подумал он, и прозвище прилипло мгновенно, примерно с той же мерзкой надежностью, с какой его собственная задница прилипала к стулу спасателя.

Дальше наблюдение стало делом, ради которого он здесь сидел. Хоумлендер не собирался загорать, плавать для удовольствия или изображать обычного отпускника. Он подходил к кромке, позволял волне коснуться ступней, отступал на шаг и снова оглядывался, проверяя публику с привычной жадностью к чужим глазам. Бутчер смотрел на это через бинокль и злился все сильнее. Хоумлендер должен был полезть в воду и рискнуть на свой последний заплыв. Именно к этому вели смены на вышке, сведения Пацанов и вся эта пляжная комедия с муниципальным свистком.

Но Патриот тянул. Он мерил прибой носком, останавливался, разворачивался боком, выставлял напоказ задницу в плавках цвета американского флага и маячил перед биноклем с такой самодовольной настойчивостью, что Бутчер начал воспринимать ее как отдельную агитационную кампанию. «Блять…», — подумал он, ощутив знакомую, совершенно неуместную реакцию в шортах, и прикусил губу. Вопрос, что сработало сильнее, вид Патриота в этом провокационном купальнике или перспектива убрать его с доски, был настолько унизительным, что Бутчер предпочел оставить его без ответа.

Наконец Патриот сделал несколько шагов вперед. Вода закрыла ступни, поднялась к щиколоткам, затем к голеням, и интерес Бутчера стал жестче, практичнее и злее. Здесь, в отличие от Хоумлендера, он знал дно. В первые дни Бутчер изучил проблемные участки пляжа: в этой зоне пологий вход быстро заканчивался, потом песок резко уходил вниз, и человек, секунду назад касавшийся земли, получал под ногами неприятную пустоту. У спасателей этот участок назывался опасным. У Бутчера он назывался полезным.

Хоумлендер шел прямо туда, но все еще медлил, словно рассчитывал, что море проникнется уважением к его имени и само отступит на безопасное расстояние. Вода поднималась по его ногам, закрывала бедра, добиралась до поясницы, а Бутчер следил за расстоянием до провала и за тем, как прибой постепенно крадет у него вид на самую наглую часть патриотического костюма. Когда волна наконец спрятала от бинокля задницу Хоумлендера, Бутчер на пару секунд даже обиделся на океан. Редкий случай, когда море делало что-то правильное и при этом портило вид.

Хоумлендер остановился по пояс в воде и некоторое время стоял боком к берегу, изображая полный контроль, хотя плечи выдавали его гораздо честнее лица. Лицо он давно отучил от нормальных реакций, как дрессируют собаку не лаять на почтальона, зато тело, лишенное привычной опоры, предавало его с куда большей готовностью. Пальцы сжались, когда волна толкнула его в бедро. Спина напряглась от попытки сохранить равновесие. Голова дернулась к берегу слишком быстро, чтобы это можно было списать на желание полюбоваться публикой. Бутчер облизнул губы и подумал, что жизнь иногда подбрасывает подарки с мерзким чувством юмора: мужчина, способный прожечь сталь взглядом и разорвать человека пополам, в воде вел себя как дорогой кот, которого занесли в ванну и теперь убеждают, что это часть оздоровительной процедуры.

Потом Патриот все-таки решил плыть. Видимо, стоять по пояс в воде показалось ему недостаточно героичным, а отступить обратно на песок значило бы проиграть океану, который даже не знал, что участвует в соревновании. Хоумлендер неловко лег грудью на воду, резко пошел руками, запоздало включил ноги, и вся его могучая фигура начала спорить с поверхностью, как пьяный с закрытой дверью.

Он не доверял воде. В его резких, неловких гребках читалась привычка летать, злость на поверхность, которая не собиралась держать его из уважения к рейтингу, и тупой ужас сильного тела, впервые попавшего туда, где мышцы сами по себе ничего не решают. Несколько секунд он все же продержался, продвинулся вперед и, кажется, успел поверить, что победил. Бутчер сидел на вышке, держал бинокль, чувствовал, как под пальцами нагревается пластик, и ждал, когда Патриот попытается поставить ногу.

Момент пришел красиво, если красоту не портил бы сам Хоумлендер. Он сделал резкий гребок, попытался выпрямиться, вытянул ногу вниз и не нашел песка. Вся его фигура мгновенно потеряла рекламную вертикаль, которую он носил на себе лучше плаща. Голова дернулась, плечи ушли ниже, рот раскрылся, и на лице появилось такое чистое, обиженное непонимание, будто дно нарушило личную договоренность с «Воут».

Он ушел под воду, вынырнул, ударил рукой по поверхности с такой яростью, что брызги взлетели вокруг него белой рваной короной, но следующий вдох вышел с водой. Хоумлендер закашлялся, попытался грести к берегу, сбился, снова ушел ниже, и вся его показная божественность стала смываться прямо на глазах, превращаясь в мокрую, неловкую, злую панику. Сильные руки били по воде, ноги искали ритм и не находили, голова то всплывала, то проваливалась обратно, а великий символ Америки превращался в мужика, который в конце концов понял, что под ногами ничего нет и рекламный бюджет плавать за него не умеет.

Бутчер поднялся не сразу. Пауза длилась слишком мало, чтобы ее заметил кто-то с берега, но для него в ней успело сойтись ожидание, злость, расчет и то мерзкое удовольствие, которое он не стал бы отрицать даже под дулом пистолета. Хоумлендер наконец попал туда, где улыбка, рейтинги и лазеры не могли прикрыть его так же надежно, как студийный свет и монтаж. Патриот бил руками по воде, захлебывался, терял ритм, и в этом зрелище было столько унижения, что Бутчер на секунду почувствовал вкус победы, жесткий и грязный, как сама возможность дождаться чужого конца с безопасной высоты.

Вот он, момент, ради которого Бутчер устроился спасателем. Хоумлендер был уязвим, растерян, мокр и испуган, а его чудесная задница в цветах флага исчезла под водой вместе с остатками величия. Бутчер мог подождать еще немного. Мог дать морю закончить то, что все они так долго пытались сделать куда более грязными, дорогими и опасными способами. Потом он, наверное, сумел бы подобрать удобную версию: поздно заметил, плохо среагировал, толпа мешала, дистанция была паршивая, а великий американский бог сам полез туда, куда ему с его отношениями с водой давно следовало заходить разве что по щиколотку.

Но эта версия начала вонять сразу — дешево, мелко и по-бюрократически удобно. Бутчер смотрел на него через бинокль и чувствовал, как удовольствие от зрелища портится. Такой финал выглядел слишком гладким и чужим, будто судьба подсовывала ему вместо победы акт о несчастном случае с подписью внизу и пустой строкой для объяснений.

Он хотел другой смерти для Хоумлендера. Хотел видеть его глаза в тот момент, когда Патриот поймет, кто забирает у него воздух, власть и последнюю надежду. Хотел, чтобы тот просил, ломался, унижался, тянулся к пощаде и получал в ответ взгляд человека, который пришел довести дело до конца. Бутчер слишком долго жил с этой ненавистью, чтобы разменять ее на мокрую случайность, где море получит главную роль, а ему достанется место ублюдка на вышке, вовремя не дернувшегося с кресла.

Сейчас же перед ним был жалкий спектакль в воде. Хоумлендер молотил руками по поверхности, захлебывался, терял ритм и даже не понимал, кто наблюдает за ним сверху. Он выглядел до отвращения беспомощным, и именно это взбесило Бутчера сильнее всего. Жалость встала поперек горла, мерзкая и лишняя, но от нее нельзя было отмахнуться. Останься он на вышке, это вышло бы не местью, а ожиданием чужой смерти под прикрытием должностной халатности. M.M., возможно, врезал бы ему за такой идиотский выбор, Хьюи уставился бы своими мокрыми щенячьими глазами, а Френчи сказал бы что-нибудь на французском, но сейчас все они были далеко, а Хоумлендер тонул на его смене.

Бутчер выругался сквозь зубы, резко опустил бинокль и схватил свисток. Решение вышло злым, грубым, унизительным для него самого, но другого варианта он себе не оставил. Хоумлендер не заслужил такую легкую смерть.

Свисток резанул воздух, и пляж мгновенно перестал быть открыткой для идиотов. Бутчер сорвался вниз с вышки, схватил спасательный круг и побежал к воде, матерясь сквозь зубы так, чтобы муниципальные нормы приличия могли сдохнуть от зависти. Песок проваливался под ступнями, горячий воздух резал горло, свисток бился о грудь. Люди сначала смотрели на него с обычной тупой пляжной обидой, потому что никто не любит, когда реальность портит отдых, потом кто-то заметил утопающего, и по берегу прошла волна крика. Мамашки начали выдергивать детей из воды так резко, что надувные круги, ведра и пластмассовые лопатки остались качаться у прибоя, как брошенное имущество после маленькой семейной эвакуации.

Еще минуту назад это место пахло кремом, кукурузой и довольной глупостью, а теперь в воздухе стояли испуг и запах начинающейся сенсации. Вода ударила Бутчера по голеням, потом по бедрам, потом по груди, и он пошел вперед злыми, тяжелыми гребками, толкая круг перед собой.

Вблизи Хоумлендер выглядел хуже, чем через бинокль, и Бутчер с сухим профессиональным раздражением отметил редкий случай, когда оптика льстила объекту. Волосы прилипли ко лбу, рот хватал воздух вместе с водой, глаза расширились, а вся рекламная уверенность смылась до голой паники. Хоумлендер дернулся к нему, и Бутчер подплыл сбоку, потому что паникующий утопающий опасен всегда, даже если этот утопающий может поднять самолет или прожечь танк. Он подставил круг, схватил Хоумлендера под плечо и удержал его голову выше поверхности.

— Спокойствие, Патриот, не паникуй, — процедил он, вкладывая в голос грубую уверенность человека, которому выпало вытаскивать из воды собственного врага и при этом изображать муниципальный сервис.

Хоумлендер попытался ответить, но вместо слов из него вырвался мокрый кашель, и на секунду он так тяжело повис на круге, что Бутчер сразу понял: воды тот нахлебался прилично. Раздражение стало практичным. Он развернул Хоумлендера, прижал к кругу, не дал вцепиться себе в шею и потащил к берегу, работая ногами и одной рукой, пока впереди нарастал гул толпы.

Люди расступались на мелководье с нелепым благоговением зрителей, которые вдруг поняли, что спектакль начал стоить крови. Бутчер выволок Хоумлендера на песок, опустил его на спину, быстро проверил дыхание и цвет лица, затем выругался вполголоса: день, начавшийся с ненависти к пляжу, докатился до точки, где ему предстояло реанимировать Хоумлендера перед полным берегом свидетелей.

Публика восприняла искусственное дыхание как отдельную трагедию и, судя по лицам, куда более непристойную, чем попытку великого американского бога захлебнуться на глубине для подростков. Вблизи его наконец узнали, и теперь ужас толпы смешался с неловким стыдом людей, у которых чужое спасение на глазах превращалось в скандал. Бутчер зажал Хоумлендеру нос, склонился ниже и на короткое мгновение увидел его лицо слишком близко: мокрые ресницы, волосы, прилипшие ко лбу, посиневшие губы, тот самый идеальный рот из рекламных роликов, сейчас раскрытый неловко и беспомощно. От этой близости ему захотелось выругаться еще до первого вдоха. Поцелуем это мог назвать только идиот из толпы, у которого медицинские знания заканчивались на грязных фантазиях, но со стороны сцена, конечно, выглядела паршиво: Бутчер накрыл его рот своим, жестко сомкнул губы, чтобы воздух ушел в грудь, и выдохнул с такой злостью, будто пытался заново надуть эту сдутую американскую легенду.

Рот Хоумлендера был холодным и влажным, а податливость чужих губ била по нервам сильнее криков на берегу. Бутчер отстранился, надавил ладонями на грудную клетку, и в эту секунду взгляд сам скользнул ниже, туда, где мокрые плавки цвета американского флага прилипли к бедрам так плотно, что вся жалкая возня в воде не смогла лишить их вызывающего вида. Собственный стояк болезненно уперся в ткань шорт, и Бутчер стиснул зубы, злясь на тело с той же яростью, с какой злился на Хоумлендера, пляж и весь этот цирк вокруг. Природа, мать ее, выбрала отличное время для комментариев.

Кто-то рядом шумно втянул воздух, две женщины закрыли детям глаза, а один идиот, кажется, сказал, что это очень интимно. Бутчер мысленно пожелал ему утонуть в луже собственных мозгов, но следующая секунда вышла хуже: у линии полотенец какой-то парень держал телефон вертикально и снимал происходящее с лицом человека, который уже примерял на себя славу владельца самого дорогого пляжного видео в интернете. Бутчер успел представить, как ролик долетит до Пацанов, как Хьюи подавится собственной жалостью, Френчи найдет в этом повод для мерзкого восторга, а M.M. посмотрит так, что между ними окончательно сдохнет остаток профессионального уважения. Бутчеру захотелось встать, дойти до оператора-любителя и разбить ему лицо вместе с телефоном, желательно так, чтобы запись закончилась крупным планом его зубов на песке, но Хоумлендер под ладонями все еще не дышал, и это, к сожалению, было важнее будущего позора.

Бутчер заставил себя отвернуться от телефона, наклонился и прижал губы к губам Хоумлендера плотнее, уже зная их холод и мокрый привкус. Он резко выдохнул, отстранился, надавил на грудь и почувствовал под ладонями тяжелый, запоздалый отклик тела. Осознать этот отклик он не успел: по инерции вновь склонился над Хоумлендером, готовясь к следующему вдоху, но тот дернулся раньше, чем их губы соприкоснулись. Тело под руками резко выгнулось, рот раскрылся, из горла вырвался мокрый хрип, и вода брызнула на подбородок и грудь. Бутчер отшатнулся так быстро, будто его попытались укусить, а Хоумлендер судорожно повернул голову набок и закашлялся с яростью злого мокрого пса, вытащенного из канавы.

Бутчер остался рядом, опираясь рукой о песок. Он был мокрым, злым и все еще слишком возбужденным для ситуации, в которой только что вернул воздух главному кошмару своей жизни. Это делало происходящее еще более оскорбительным, но к физическому раздражению добавилось удовольствие куда чище: Хоумлендер снова дышал, а значит, мог понять, кто именно вытащил его из воды.

Глаза Хоумлендера сфокусировались не сразу. Сначала в них плавало мутное непонимание, потом узнавание ударило по лицу сильнее нового приступа кашля. Зрачки сузились, в глубине вспыхнул красный свет, и толпа вокруг отшатнулась так дружно, будто пляж получил краткий курс по тому, как быстро благодарность может превратиться в расчленение. Теперь Хоумлендера узнали даже те, кто минуту назад отказывался верить, что этим мокрым, задыхающимся позором на песке мог быть лидер Семерки.

Бутчер смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как вся сцена складывается в отвратительно прекрасную шутку: он стоял на коленях перед своим главным врагом, мокрый до нитки, с песком на коже, с чужим привкусом во рту и телом, которое решило поучаствовать в унижении активнее, чем требовалось. Раздражение смешивалось с глухим удовольствием от вида захлебнувшегося Хоумлендера и отвратительным пониманием, что именно он вернул ему воздух. И, конечно, в нем оставалась та наглая часть, которая даже в такой момент не могла пропустить удобную фразу.

— Oi, Патриот, я вообще-то тебе жизнь только что спас.

Красный свет в глазах Хоумлендера дернулся, но наружу не вырвался. На его лице застряло унижение такой плотности, что его можно было бы резать ножом и продавать в фирменных упаковках «Воут» с надписью «ограниченная серия». Убить спасателя на глазах у полного пляжа сразу после собственного спасения было бы трудно продать даже тем пиарщикам, которые обычно могли выдать отраву за патриотический лимонад.

Хоумлендер сел, закашлялся, резко поднялся на ноги и на первом шаге пошатнулся. Бутчер заметил это, конечно. Такие вещи мир посылает человеку не для того, чтобы тот моргал в сторону. Хоумлендер оглядел его взглядом, в котором обещание смерти смешалось с отчаянным желанием стереть этот берег из истории вместе со всеми свидетелями, их телефонами, раскиданными полотенцами и особенно с самим Бутчером.

Потом он поднял подбородок, собрал остатки достоинства, сделал вид, что горло не режет кашлем, и взлетел так резко, что песок ударил в лица ближайшим зрителям.

Бутчер остался у воды со спасательным кругом в руке. Хоумлендер набирал высоту, превращаясь в яркое пятно на выжженном небе, но несколько секунд еще можно было различить эти узкие плавки цвета американского флага, удаляющуюся патриотическую деталь, с которой начался самый нелепый провал его плана за последние годы.

Он действительно застал Хоумлендера уязвимым. Дождался момента, когда великий американский бог захлебнулся на глубине, с которой обычный подросток вернулся бы на берег и еще полдня врал девчонкам о своей смелости. Увидел страх, унижение и мокрую панику там, где обычно были плащ, улыбка и корпоративная легенда. А потом спас его.

Бутчер не простил его и не смягчился. Подобные мысли он считал интеллектуальным мусором для тех, кому не хватило злости дожить до правды. Он стоял на горячем песке, чувствовал, как вода стекает с шорт по ногам, как солнце снова жжет плечи, как за спиной оживает пляжный гул, и понимал, что по-прежнему ненавидит эту работу, этот берег и Хоумлендера со всей прежней добросовестностью.

Хотя один плюс у вышки все-таки имелся: вид оттуда, если правильно настроить бинокль, открывался отличный.