Сожжённые приношения

 Айна с ужасом глядела на святилище. То, что ещё вчера было им.

Внезапно всё встало на места: взявшийся из ниоткуда утончённый ухажёр, задушевные беседы о религии, вплоть до откровений, и настойчивое предложение провести вчерашний вечер за совместным ужином в фамильном особняке.

Предатель. Грязная крыса. Мало того, что он оказался инквизитором, он ещё и решил припрятать Айну к рукам, как свою собственность, наплевав на её чувства. «Пусть она всего лишь отсталая еретичка, мне её жаль». И Айна, по его мнению, должна была благодарить за такую милость! Или он рассчитывал, что после одного ужина в вычурном замке девушка больше не вернётся к святилищу любимого бога?

Статую Дади они не тронули. Надругались, закрасив добрые глаза красной краской – Айна надеялась, что краской, кровь должна была уже потемнеть, – но разбить всё-таки побоялись. Статуи возводили люди, это на самом деле никакие не боги во плоти, но инквизиторов можно было понять: когда видишь такое изваяние из камня, невольно робеешь. Если бы они снесли ещё и статую, Айна уже направлялась бы в их цитадель, чтобы перерезать глотки.

Даже лучше, что сейчас Дади не мог взирать на свою последовательницу, ведь в ночь, когда сюда нагрянули инквизиторы с буллами на поясах и каратели в бряцающих доспехах, она сидела у камина, смеялась и попивала дорогое вино. Дади был покровителем развлечений и беззаботной жизни, но вряд ли гордился Айной.

Она опустилась на колени, провела рукой по траве, покрытой пеплом, примятой десятком ботинок. Лучше не представлять, как это было. Тогда на глаза навернутся слёзы, всколыхнётся ревущий от злобы вопрос: за что? Дадийцы молились под открытым небом, пели, прыгали через костёр, водили хороводы. Наказывать их было не за что, кроме того, что Дади – не верховный бог пантеона новой империи. Какое лицемерие… Если завтра придёт новый император, скажем, такой же дадиец, и испепелит все храмы других богов, что заговорят сегодняшние инквизиторы? Они не прислушиваются к мольбам тех, кого заклеймили «еретиками», но, оказавшись в опале, сами прибегли бы к тем же доводам: что нельзя судить, не узнав, что есть множество добрых последователей, а дурные поступки совершают плохие люди, их вера в того или иного бога не имеет отношения к их чёрной душе. Сейчас Айна мечтала, чтобы кто-нибудь заставил этих выскочек ползать по полу, растекаясь в нелепых оправданиях.

Нужно было думать не о том. Девушка придвинулась к святилищу и взвыла. Сколько её самых близких друзей погибло, скольких затолкали в инквизиторские темницы? Почитатели Дади иногда приводили детей, ибо бог веселья лелеял их открытые, наивные души. Пощадили ли их инквизиторы, или еретическое дитя было для них воплощением испорченности?

Тарелка, куда клали подношения, валялась на земле, перевёрнутая и надколотая в нескольких местах. Она чудом не разбилась. А вот от самих приношений ничего не осталось: скукожившийся от жара цветок, зола от бумаги, обугленная лента, почерневший медальон. Дадийцы приносили своему богу то, что считали красивым, а не ценным. Инквизиторы, видимо, сочли это уродством.

Айна собрала руками пепел, повозила пальцами по земле, втирая сгоревший дух её единомышленников в кожу. Её движения становились рваными, бездумными, словно в гипнозе. Взгляд тоже затуманился. Вместе с погибшими братьями и сёстрами она впитывала боль предыдущих дадийцев – инквизиторы душили их веру уже несколько лет. Каждый раз, когда доносились слухи о заколоченном храме или арестованных еретиках, Айна понимала, что все они терпят. Её терпение кончилось здесь и сейчас.

Очень зря этот напыщенный инквизитор решил сохранить жизнь своей экзотической птичке. Птичка принесёт в клювике горящую хворостинку, которую сбросит на инквизиторские палаты, а потом ещё и ещё, пока не останется только кучка такого же пепла.