Современная любовь

••••

Подписаться на рассылку

Любовь в замкнутом пространстве

Если в Тиндере все зависит от первого впечатления, то на круизном лайнере — от пятнадцатого или даже двадцать девятого.

Из множества прозвищ, которые дал мне Эрик, «Тиндер» нравилось меньше всего. Он выбрал его не просто потому, что оно рифмуется с моей фамилией, но потому, что он знал, как часто я знакомилась онлайн до того, как начала работать на круизном лайнере.

Это была работа моей мечты: преподавать писательское мастерство студентам в рамках программы «Семестр на море» на семиэтажном круизном лайнере, который проходит путь от Калифорнии до Англии, пересекая три океана с остановками в портах дюжины разных стран. К тому же в море я надеялась отдохнуть от Бруклина и от мыслей, что в моей жизни чего-то не хватает, ведь мне уже исполнилось 30 и у меня не было пары.

Эрик преподавал музыку на том же лайнере, но встретились мы только когда уже наполовину пересекли Тихий океан. Ниже ростом и немного моложе меня, Эрик был из тех парней, которые наизусть знают дату рождения Курта Кобейна, день его смерти и размер обуви. Я часто щеголяла в синем комбинезоне, Эрик красовался в обтягивающих джинсовых шортах. Увидь мы друг друга в Тиндере, никогда бы не свайпнули вправо.

Чтобы пересечь Тихий океан, нужно три недели: достаточно времени, чтобы обзавестись клаустрофобией. Я боролась с ней, прячась в углу пятой палубы, где были только я и волны. Оказалось, что так спасалась не только я. Эрик несколько раз оббегал девятиярдовую мачту, отчаянно желая тренироваться. Рано или поздно мы, два одиночки, нашли бы друг друга. 

Особенность жизни на корабле в том, что вы много раз видитесь с одними и теми же людьми. На суше все решает первое впечатление. В море — пятнадцатое или даже двадцать девятое. Людей там познаешь понемногу и в итоге можешь признать, что поторопился с суждениями о них.

Онлайн-знакомства приучили меня быстро отшивать мужчин, которые не подходят под мои представления об идеальном партнере: милом мужчине с отличным чувством юмора, который по-настоящему умеет слушать. В любом приложении я старалась всех отфильтровать, отсеять и сузить круг претендентов — всегда есть варианты поинтереснее. Только в море, засунув бесполезный там смартфон в дальний угол ящика, я вдруг поняла, каким ограниченным был подобный выбор.

Когда массивный пластиковый телефон в моей каюте вдруг звонил среди ночи, я отвечала «Йо», зная, что это Эрик. Его голос в трубке звучал неестественно близко, будто бы он говорил мне прямо в ухо. Мы могли запросто проговорить сорок минут кряду.

Еще в Бруклине, каждый раз, когда мы с соседкой сидели и обсуждали очередное неудачное свидание, мы выносили вердикт: «Нет чувства надолговечности». С Эриком я эту надолговечность чувствовала, хотя вовсе не из-за совместимости. Мы были загадкой друг для друга. Он был немногословным, но при этом не стеснялся говорить о чем угодно. Ему определенно не хватало нежности и понимания, которые я искала в партнерах. Не то чтобы он хотел ранить мои чувства — он просто их не понимал.

Эрик все время с азартом провоцировал меня. Всякий раз, когда я говорила, что призываю учеников запечатлевать мелочи нашего мира, он отвечал «ненавижу этот глагол» и втягивал меня в очередные споры на тему колониальной природы путевых заметок. Это сводило меня с ума, но также заставляло больше задумываться о том, что я преподаю своим ученикам. 

Когда мы подходили к Китаю, я призналась ему, что ужасно не хочу в Шанхай из-за воспоминаний об ужине с бывшим в этом городе.

«Почему бы тебе просто не пойти и не посидеть в том ресторане?» — ответил он.

Мне было тяжело туда пойти, но именно поэтому я должна была это сделать. Мир виртуальных знакомств отвлек меня от боли. Но здесь, на лайнере, я была один на один со своей неудовлетворенностью и отголосками прошлой любви, а также со светом новой.

У Эрика был радиопередатчик на дальние расстояния. Как только мы подходили ближе к земле, он начинал возиться с ним, держа антенну, словно опытный рыбак удочку. Когда однажды мы все-таки поймали трескучий отголосок какой-то болливудской мелодии недалеко от Андаманских островов, он посмотрел на меня с открытым от восторга ртом.

Той ночью от волшебства нашего морского путешествия мне хотелось одновременно плакать и радоваться. Плакать от того, что не хотела возвращаться в Нью-Йорк к жизни, в которой я устраивала свидания так же обыденно, как заказывала тайскую еду на дом. Я жаловалась Эрику, как хочу, чтобы реальная жизнь была похожа на жизнь на корабле. Его ответ был предельно откровенным: «Если ты не хочешь возвращаться к своей жизни, возможно, стоит об этом задуматься».

Однажды, когда мы шли через Индийский океан, телефон в кабине зазвонил в непривычное для Эрика время — в обед. Стоило мне только услышать его голос, как я сразу поняла, что что-то не так. Мы с ним приближались к точке невозврата, и я немного волновалась. По морскому обычаю, когда пересекаешь экватор, нужно прыгнуть в бассейн зеленой воды и поцеловать мертвую рыбу в губы, иначе не будет считаться, что ты в самом деле его пересек.

«Мне нужно тебе кое-что сказать», — признался он.

«Правда?» — удивилась я.

«Да. У меня есть к тебе чувства, и я сейчас приду тебя поцеловать».

Когда Эрик появился в дверях, я ходила туда-сюда по каюте с раскрасневшимся лицом. Я села на кровать, он сел напротив. Один из нас сказал: «Это так неловко». Второй ответил: «Как в пятом классе». Эрик пересел ко мне на кровать и неловко поцеловал меня в самый край губ.

Все изменилось и осталось по-прежнему. Всякий раз, когда мы целовались на моей узкой кровати, он сильно взъерошивал мои волосы: он любил, когда у меня растрепанная прическа. Мы оставляли другу другу на дверях сначала записочки, а потом и подарки. После Индии в каюте меня ждал цветок календулы в стеклянной чашке. После Маврикия — горстка жареного миндаля.

В каждом порту я старалась уклоняться от совместных планов, но в Намибии, за три остановки до конца путешествия, мы с Эриком арендовали машину и объехали все пляжи с потерпевшими крушения кораблями. В пустыне мы гонялись за страусами, которые бегали как неуклюжие балерины. Я так давно никому не открывалась, что любовь ощущалась как неведомая сила внутри меня.

В последнее утро в Намибии я выпалила что-то неловкое, но правдивое: «Вот почему я люблю тебя».

На самом деле причин было несколько. Мне нравилась его способность удивляться, то, как беззастенчиво он говорил «Ого!». Нравилось, что каждый день он придумывал мне новое бессмысленное прозвище: Чувиха, Ларри, Друганя. И хотя мне было обидно, когда Эрик критиковал мои слова или утверждения, и я знала, что не выдержу такого количества притирок в постоянных отношениях, я все же чувствовала признательность этому человеку, ведь наше время вместе неумолимо подходило к концу.

В последнюю ночь круиза я почувствовала, как наш быт на корабле растворяется, словно сон перед пробуждением. Все наши традиции, маленькие секреты, записки на двери и прозвища исчезнут, стоит нам сойти с лайнера. Наша учительская была похожа на выезд на природу, тусовку в клубе и прощание в зале ожидания в аэропорту одновременно. Всё это развязало мне язык. Мы с Эриком очень старались держать наш роман в тайне, но в последнюю ночь я не хотела скрываться и не стала. Один из коллег тогда сказал: «Если вы, ребята, соберетесь пожениться, позовите на свадьбу!». Другой отвечал ему с улыбкой: «Так все дело в корабле?»

«В замкнутых пространствах любовь расцветает, — замечает писательница Хайди Джулавиц в своей книге „Сложенные часы“. — Лишаясь выбора и оказываясь в замкнутом пространстве, мы находим любовь или хотя бы объект желания».

Хотя в моем случае замкнутое пространство оградило меня от поиска обычных объектов желания и позволило просто быть с человеком, который заставлял меня думать больше, смеяться громче и открывать сердце.

Любовь навечно или мимолетное увлечение: люди скажут, что третьего не дано. Но между мной и Эриком возникло нечто иное, что заставило меня по возвращении в Нью-Йорк принять решение уехать и закрыть эту главу своей жизни.

Я пишу эти строки в первый год своего брака, но не с Эриком, а с мужчиной, чья тяга к справедливости бросилась в глаза с первого взгляда. С каждым днем я чувствую спокойствие, которое приходит, когда находишь человека, знающего, что делать в любой критической ситуации. Но это нисколько не преуменьшает мою благодарность Эрику, с которым мы объездили полмира. Думаю, нам повезло, что жизнь в итоге показала нам направление к по-настоящему «нашим» людям.

Я благодарна превратностям судьбы. Я рада быть дома, но, будь у меня возможность, ничего бы не изменила.

По материалам New York Times

Автор: Коллин Киндер

Переводила: Аполлинария Белкина

Редактировала: Анастасия Железнякова

Давай увидимся через 5 лет

Когда я заявила Говарду, что мы должны встретиться через 5 лет, если нам суждено быть вместе, я считала, что поступаю разумно. Я думала не о романтике, а скорее о дополнительных гарантиях. 

Я была 18-летней первокурсницей в Корнуэлльском университете, а ему только-только исполнилось 21. Мы начали встречаться в сентябре, а теперь наступила весна. Скоро мы разъедемся по разным побережьям: он отправится в Сан-Франциско, я — в пригородный Нью-Джерси. Неизбежная разлука заставляла нас задуматься. Наш разговор в общежитии звучал примерно так. 

Я: «Думаю, чтобы найти настоящую любовь, нужно, чтобы совпали три фактора — идеальный человек, место и время. Что если мы идеальны друг для друга, а вот время и место не те? Тогда мы упустим шанс и будем жалеть. 

Он: «Так ты считаешь, что мы не должны расставаться?»

Я: «Нет, я не хочу замуж за первого парня, с которым у меня серьезные отношения. Я просто предлагаю дать нам второй шанс. Давай встретимся через 5 лет. Мне будет 23, тебе — 26. И посмотрим, захотим ли мы сойтись». 

Говард согласился. Мы договорились встретиться на ступенях Нью-Йоркской публичной библиотеки, возле статуи льва, в 4 часа дня в первое воскресенье апреля через 5 лет. Мы записали эту клятву на долларовой банкноте, разорвали ее пополам и обменялись половинками. 

Встреча в людном месте позволит избежать нежелательной уединенности, если нам будет некомфортно. 4 часа — подходящее время, чтобы где-нибудь выпить и отправиться ужинать, если все пойдет хорошо. Если нет, то мы просто попрощаемся.

Выбор места неслучаен: мы филологи, поэтому провели немало времени среди книг. И к тому же библиотеку будет легко найти, она наверняка будет существовать и через 5 лет, в отличие от бара или ресторана.

И хотя изначально мы договорились на первое воскресенье апреля, я быстро сообразила, что на него может выпасть Пасха. И моя мама, строгая католичка, ни за что не позволит мне уехать в праздничный день в Нью-Йорк.

Поэтому мы с Говардом протянули друг другу половинки разорванного доллара, переписали апрель на май и снова обменялись ими.

Расстаться у нас не получилось. Мы были вместе все лето и весь следующий учебный год. А потом он взял академ и переехал на Манхэттен, и вот тогда все закончилось. (Он узнал, что я начала встречаться с другим, и мы разошлись.) 

До назначенной даты оставалось 3 с половиной года.

И я хорошо их провела. У меня были и отношения, и свидания, и просто влюбленности. С некоторыми из моих парней я задавалась вопросом: «А вдруг ты Тот Самый?». И по разным причинам я никогда не могла ответить утвердительно. Могла бы, не будь у меня запланировано свидание с Говардом?

Может, да. А может, нет. В любом случае, большинство моих отношений — как длительных, так и коротких — только укрепляли меня во мнении, что Говард, скорее всего, и есть мой единственный и что я поступила благоразумно, назначив это свидание. 

Мы забыли о важном правиле, когда договаривались о нашей встрече: никому о ней не рассказывать. В какой-то момент я поделилась с лучшей подругой. Она подумала, что это достаточно интересный план (но очень жалела парня, с которым я тогда встречалась). И еще я сказала маме, и зря.

Наступил год, когда мы должны встретиться. Я жила в Миннеаполисе. Я была в достаточно серьезных отношениях. Что касается нас с Говардом, мы не виделись и не общались уже пару лет. Я знала что-то о нем от общих друзей, но это была эра без мобильников, интернета и имейлов. Ушедшая эпоха, когда действительно можно было потерять человека из виду и не иметь возможности связаться с ним даже при большом желании.

Так и получилось.

Тем не менее за несколько дней до назначенной даты я полетела к маме в Нью-Джерси, чтобы навестить ее, а затем отправиться в Нью-Йорк на выходные. Моя сестра жила на Верхнем Вест-Сайде, и я, как обычно, собиралась остановиться у нее.

Но мама стала меня отговаривать и предлагать поехать в другие дни, когда сестра будет дома (она работала в ресторане и всегда была больше всего занята по выходным).

«Нет, — сказала я. — Мне надо ехать в эти выходные. Я встречаюсь с Говардом в воскресенье».

Она удивилась. «Я не знала, что вы поддерживаете связь».

«Мы и не поддерживали. Но мы договорились встретиться в первое воскресенья мая этого года, поэтому мне надо ехать».

«А когда вы договорились?»

«Пять лет назад».

«Боже мой! Пять лет? Ты вообще в своем уме? Разве он не в Калифорнии живет? Он не полетит ради этого в Нью-Йорк».

«Полетит. Я уверена».

Пока я ехала на поезде до Манхэттена, мама названивала сестре и просила ее отговорить меня от встречи. Она боялась, что Говард не придет и этим разобьет мне сердце.

Сестра встретила меня словами: «Ты живешь, как будто твоя жизнь — кино. Но в реальности это так не работает. Он вряд ли даже вспомнил об этом, не говоря уже о том, чтобы лететь на другой конец страны. Приготовься к огромному разочарованию».

Я не согласилась с ней. 

После обеда сестра ушла на работу, я была предоставлена сама себе. Я с удовольствием прогулялась по Верхнему Вест-Сайду и Мидтауну. Без нескольких минут четыре я подошла к зданию библиотеки. Я стояла через дорогу, разглядывая толпу. И вдруг я увидела Говарда, поднимающегося по ступенькам.

Мы увидели друг друга, улыбнулись и помахали. Я перешла дорогу, мы обнялись, стоя перед статуей льва (его зовут Храбрость, как я узнала позже (перед зданием Нью-Йоркской публичной библиотеки стоят два льва, Храбрость и Терпение — прим. Newочём)). Сели на ступеньки и начали говорить. 

Беседа длилась два дня. Потом Говарду нужно было улетать обратно в Калифорнию.

«Жили долго и счастливо» не случилось в одночасье. Сначала мне пришлось разорвать отношения с парнем, с которым я встречалась тогда. Нам с Говардом пришлось определится с тем, в каком городе и как мы могли бы жить.

Осенью я на пару месяцев отправилась по работе в область залива Сан-Франциско. Через несколько месяцев Говард перебрался в Миннеаполис, где мы прожили два года, прежде чем переехать в Нью-Йорк. И да, вернувшись на восточное побережье, мы поженились.

Я отказывалась называть нашу историю романтичной. Друзья, которые ее слушали, восклицали: «И вы не виделись 10 лет?»

Вообще-то это был пятилетний перерыв. И мы совсем не общались только три года.

Или произносили что-то вроде «Но ты же всегда знала, что он Тот Самый…»

Нет, в том-то и была суть всего этого соглашения. Даже после встречи мы не сразу начали жить вместе. Когда мы переехали в Нью-Йорк, мы договорились, что сначала разберемся с рабочими делами, прежде чем принимать важные решения.

Но эта история помогла нам пережить все сложности в отношениях. Мне бы очень не хотелось заканчивать ее словами «К сожалению, ничего не вышло». Конечно, мы должны были остаться вместе! Как мы обнаружили, романтическое прошлое помогает тебе в трудные времена, удерживая на месте, пока ты ищешь точку равновесия. 

И я все еще настаиваю на том, что наша история не о романтической любви, а о дальновидности и благоразумии. Я рассказывала ее только тем, кто не думал, что я пытаюсь жить, как в кино — тем, кто бы понял, что эта история о том, как быть умным в любви, а не наивным.

Годами я заканчивала свой рассказ так: «Я думала, что поступаю практично, давая отношениям второй шанс. Оказалось, мой план сработал».

«План мог оказаться удачным, — недавно заметил мой друг. — Но тот факт, что вы оба пришли на встречу, доказывает: это история про любовь».

Он был прав. Безоговорочная — несмотря на все предостережения окружающих — вера в другого человека определила наши отношения. Мы оба появились в назначенном месте.

Мы женаты уже 35 лет. Говард по-прежнему приходит на свидания со мной, а я — с ним. Разорванный доллар стоит в рамке на его прикроватной тумбочке.

По материалам New York Times

Автор: Карен Б. Каплан

Переводила: Анастасия Железнякова

Редактировал: Илья Силаев 

Когда любознательный журналист становится купидоном

Мое интервью с Джастином Маклеодом уже подходило к концу, когда я спросила: «А вы когда-нибудь влюблялись?»

Этот топ-менеджер с мальчишечьим лицом создал Hinge, новое приложение для знакомств. Конечно же, я намеренно задала этот вопросы якобы мимоходом.

Джастин выглядел ошарашенным. Никто никогда у него не спрашивал об этом на интервью. «Да, — наконец ответил он. — Но когда я это понял, было уже слишком поздно». А потом он попросил меня выключить диктофон. Я остановила запись.  

Без диктофона он почувствовал себя свободнее и захотел облегчить душу. Ее звали Кейт. Они встречались в колледже. Он постоянно причинял ей боль. (На этой фразе у него в глазах заблестели слезы.) Вряд ли он тогда мог гордиться своим поведением. С тех пор он старался загладить вину перед всеми, включая Кейт. Но она теперь живет в другой стране и помолвлена с другим мужчиной. «Она знает, что вы ее до сих пор любите?» — спросила я.

«Нет, — ответил он. — Она обручена уже два года». 

«Два года? — уточнила я. — Но почему так долго?»

«Понятия не имею». 

На тот момент мы с мужем уже год жили раздельно, завершая наш 20-летний брак. Я много думала о природе любви и о том, насколько она редка. Я решила взять интервью у Джастина, потому что его приложение мне очень помогло: благодаря нему я пошла на свидание вслепую с художником, первое после развода, и сразу же влюбилась по уши. 

Любовь с первого взгляда, такого со мной никогда не случалось раньше. Когда я скачала приложение Джастина, фото этого мужчины выскочило на моем экране самым первым. 

Чтобы вы понимали, тогда со мной очень много всего случилось в первый раз: первое приложение для знакомств, первое свидание вслепую, первая любовь с первого взгляда. Мне стало интересно, как работает алгоритм приложения, как оно устроено и как смогло угадать, по нашим общим знакомым в Фейсбуке, что этот художник, любивший изображать либидо как бутоны цветков, пустит корни в моем сердце. 

«Вы просто обязаны ей признаться, — сказала я Джастину. — Послушайте меня…». И рассказала ему историю про парня, в которого я влюбилась еще до знакомства с мужем. 

Он учился на старшем курсе колледжа и изучал Шекспира за границей. А я была 22-летним военным корреспондентом и жила в Париже. Мы познакомились на карибском пляже, а потом я приехала к нему в Лондон, все еще страдая от последствий контузии. Я освещала конец Афганской войны. 

Я думала о нем каждый день, пока была на войне. Мне приходилось спать в пещерах, а дизентерия и осколочное ранение руки так меня доканали, что «Врачам без границ» пришлось эвакуировать меня из Гиндукуш. Любовь помогала мне не падать духом. 

Но спустя несколько дней после моей поездки в Лондон он меня кинул. Он обещал приехать ко мне в Париж на выходные, но так и не объявился. По крайней мере, так я думала. 

Двадцать лет спустя я выяснила, что он прилетел тогда в Париж, но потерял бумажку с моим адресом и телефоном. Меня не было в справочнике. У него не было автоответчика. У нас не было общих друзей. Так что он остановился в хостеле, а я вышла замуж за своего следующего бойфренда и родила ему троих детей. Ведь жизнь продолжается.

А потом появился Гугл, и на первом же моем фото он увидел меня с тремя детьми. Это было фото из статьи о моей первой книге — воспоминаний о работе военным корреспондентом. Вскоре он женился на своей девушке и тоже завел троих детей. Ведь жизнь продолжается. 

Я наткнулась на него случайно, когда проводила исследование о театральных компаниях для последней книги. Под фото значилось его очень распространенное имя. Я написала ему письмо. «Это ты тот парень, который кинул меня в Париже?»

Так я выяснила, что на самом деле случилось в тот выходной и начала переваривать все последствия нашей оборвавшейся связи. 

Он приехал в Нью-Йорк по работе через пару месяцев, и весенним днем мы пообедали вместе на скамейке в Центральном парке. Я была настолько растеряна, что опрокинула лимонад и уронила сэндвич: давно потерянная любовь была все еще жива. 

Катарсис, последовавший за нашей встречей, и шок от осознания того, что любовь, надолго лишенная солнца и воды, все еще не увяла, повлияли и на мой, и на его браки, правда, совсем по-разному. Он понял, что нужно приложить много сил, чтобы его брак расцвел. А я поняла, что возделывала свой со всем старанием, но даже спустя 23 года регулярной пахоты эта земля не принесет урожай. 

Спустя четыре года я слушала историю любви Джастина и Кейт, сидя уже на другой нью-йоркской скамейке, и внезапно меня наполнила жажда действия. «Ты все еще ее любишь, — сказала я ему, — и она пока не вышла замуж, поэтому ты должен ей признаться. Прямо сейчас. Иначе проснешься лет через 20 и пожалеешь о том, что промолчал. Только не надо это делать по электронной почте или в Фейсбуке. Ты должен поехать туда и быть готовым к тому, что дверь захлопнут у тебя перед носом». 

Он задумчиво рассмеялся. «Нет, я не могу так сделать. Уже слишком поздно». 

Через три месяца я получила от него имеил с приглашением на ланч. Статья про Джастина и его компанию, в которой он разрешил мне упомянуть и Кейт (в тексте я назвала ее «Роузбад» (скорее всего, журналистка ссылается на американский фильм «Гражданин Кейн» 1941 года. По сюжету газетный магнат Чарльз Кейн умирает в своем шикарном особняке, повторяя лишь одно слово — «Роузбад», розовый бутон. После его смерти репортеры берутся выяснить, что это значит. Мы не смотрели этот фильм, но судя по описанию, «Роузбад» символизирует нечто дорогое человеку и потерянное навсегда — прим. Newoчем), помогла в продвижении приложения, и он хотел поблагодарить меня. 

В назначенный день я вошла в ресторан и обратилась к официантке. «Джастин Маклеод, столик на двоих», — сказала я. 

«Нет, — откликнулся он у меня за спиной, — на троих». 

«На троих? Будет кто-то еще?»

«Она», — указал он на женщину, быстро идущую по улице. Она была одета в розовое пальто, рыжеватые волосы развевались на ветру.

«Это…? Неужели это Роузбад?»

«Да».

Кейт стремительно зашла внутрь и сгребла меня в объятия. Вблизи она оказалась очень похожей на другую Кейт — Хепберн, снимавшуюся в комедиях о повторном браке, про которые мне рассказывал на лекциях в колледже Стэнли Кавелл.

Эти фильмы, предшественники современных ромкомов, снимали в США в 1930-40-х годах, когда внебрачные связи были под запретом. Чтобы обойти цензуру, киношникам приходилось придерживаться одного и того же сюжета: пара разводилась, оба заводили интрижки на стороне, а затем сходились обратно. В чем мораль этих историй? Иногда приходится потерять свою любовь, чтобы обрести ее снова, а возвращение к истокам поможет ей расцвести вновь. 

«Это все благодаря вам, — выпалила Кейт, расплакавшись. — Спасибо». 

На этом моменте слезы подступили к глазам и у нас с Джастином, и остальные посетители уставились на нас в замешательстве. 

Когда мы заняли свой столик, они поведали мне историю своего воссоединения, заканчивая друг за другом предложения, будто давно женатая пара. Джастин случайно наткнулся на друга Кейт, что сподвигло его написать ей и предложить поговорить. А после он купил билет и прилетел в гости без предупреждения. Он позвонил ей из отеля и спросил, могут ли они увидеться. Ее свадьба должна была состояться через месяц. Однако через три дня она собрала вещи и съехала с квартиры, где жила с женихом.  

Я почувствовала приступ вины. Бедный мужчина!

Да все нормально, сказала она. У них давно были проблемы в отношениях. Она искала предлог, чтобы отложить или отменить свадьбу, но приглашения были уже разосланы, зал выбран и заказана еда, и она не знала, как разрешить свои сомнения, никого при этом не расстроив. 

Джастин появился у нее на пороге в самый последний момент, и пропусти он его, говорить о чувствах было бы уже слишком поздно. К моменту нашей встречи в ресторане они уже успели съехаться.

Вскоре уже я принимала их у себя дома, где познакомила с помешанным на бутонах художником. Он тоже нес ответственность за их воссоединение. Наш роман, к моему большому сожалению, завял, но мы сумели остаться близкими друзьями и даже ударились в творческую коллаборацию после того, как он прислал мне один из своих набросков.

Мы подписали с ним контракт на три книги: «Азбука взросления», «Азбука родительства», и, по горькой иронии, «Азбука любви». 

«Что это был за набросок?» — спросила Кейт. 

Я показала ей тот рисунок на телефоне. 

Она улыбнулась. «Это что, яичники?»

«Или семена, — ответила я. — Или бутоны, тут уж как посмотреть».

Это был рисунок, прекрасно показывающий, что любовь рождает любовь, а та, в свою очередь, тянет за собой другую любовь. Ведь благодаря этому мы все и собрались за моим столом тем вечером. Если настоящая любовь сумела расцвести, она никогда не исчезнет бесследно. Она может потеряться с листком бумаги или воплотиться в искусстве, книгах или детях, а может помочь другой паре воссоединиться, не сумев связать вашу. 

Но любовь все равно рядом. Она ждет лучей солнца, чтобы пробиться сквозь оттаивающую почву, настаивая на своем праве жить на Земле. И в наших сердцах.

По материалам New York Times

Автор: Дебора Копакэн

Переводила: Екатерина Кузнецова

Редактировала: Анастасия Железнякова

Пожертвование для Newочём