Souls

- Я, конечно, всё понимаю, но ты не хочешь уже закончить и пойти домой?

Кэйа хочет. Очень хочет. Он хочет послать к чёрту все эти многочисленные стопки отчётов, рапортов, жалоб и прочего, собрать свои вещи и пойти домой. И плевать, что за окном уже давно перевалило за полночь, а у него утренний патруль, на котором он будет не лучше тухлой рыбы, валяющейся на берегу какого-нибудь озера под палящим солнцем.

Но у него есть работа. А ещё у него есть Джинн, которая засыпает за рабочим столом и которую, кажется, никто кроме него, Лизы и ещё нескольких человек банально не жалеет.

- Я скоро закончу, осталось немного.

- Ты говорил это час назад. Прогресса не вижу.

- Берта, ты же знаешь, я не могу просто встать и уйти.

- Мы оба знаем, что можешь. И оба знаем, почему ты действительно не хочешь уходить и загружаешь себя работой.

Кэйа со стоном валится на сложенные на столе руки, пряча в них лицо. Конечно, его деймон прав. Они оба знают, почему Кэйа заваливает себя работой. Дело ведь не только в Джинн. За работой Кэйа не так сильно ощущает пожирающую его изнутри тоску по самому дорогому человеку.

Он скучает. Безумно. Дилюк отправился в рабочую командировку в Фонтейн на целых полторы недели, и всё, что остаётся Кэйе, это получать письма: что всё проходит хорошо, всё гладко, с Дилюком всё в порядке, и он так же безумно скучает и ждёт, когда они смогут встретиться. Но как же ожидание сжирает его изнутри. После нескольких лет разлуки, долгого и трудного воссоединения и осознания, как это - быть вместе, единым целым, Кэйе не хочется расставаться с Дилюком даже на день.

Не поднимая головы, он слышит, как Берта бесшумно прыгает на стол и тычется мокрым кошачьим носом в его ладонь. Кэйа поднимает голову, слабо улыбается и гладит своего деймона по макушке, почёсывая холку. Раздаётся тихое мурчание, и по коже пробегают мурашки, когда Берта слегка выпускает от удовольствие когти и шкрябает по его руке поверх рукава рубашки.

- Прости, дорогая, совсем тебя замучал.

- Я понимаю, но давай всё-таки больше думать о себе. Он скоро вернётся, потерпи. И пошли домой, правда, я уже устаю от одного только лицезрения тебя такого.

- Понял, понял, не ворчи.

- Вся в тебя.

Берта спрыгивает на стоящее рядом кресло и, фыркнув, вылизывает свою пушистую шубку. Кэйа не может не улыбнуться. Ему нравится наблюдать, порой всё равно удивляясь, что это маленькое, пушистое тельце - воплощение его самого, его душа.

Пока они с Дилюком росли, их деймоны принимали любые формы - от красивых бабочек и пауков до кошек и собак, и это было весело. Это было практично, как ни крути, и часто выручало и спасало от нагоняя от Аделинды и мастера Крепуса. Но, оглядываясь назад, люди, знающие Кэйю как облупленного, нисколько не удивились, когда его деймон принял окончательный облик шикарной пушистой дымчатой кошки с белыми пятнами на лапках и под правым глазом. Берта остра на язык, свободолюбива, грациозна и хитра - прямо как её хозяин.

А вот Дилюк...

Кэйа не успевает погрузиться в раздумья - слышит тихий, но настойчивый стук в окно. Оглянувшись и тут же буквально просияв, как солнце, он быстро поднимается и с небольшой запинкой открывает створку, пропуская ночного, но всегда желанного гостя.

С подоконника на него смотрит внимательными рубиновыми глазами огромный сокол. Кэйа его не торопит. Он знает, что через своего деймона Дилюк разглядывает его и обстановку, и нужно подождать, прежде чем владелец птицы удовлетворённо хмыкнет на другом конце Мондштадта - Кэйа представляет себе эту картину так, будто видит наяву, хотя чего уж там - Дилюк всегда так делает - и уйдёт из сознания птицы.

- Слава богу, вы вернулись. Ещё немного, и он бы свёл меня с ума, - подаёт голос крайне довольная Берта.

- Не ты одна страдала, дорогая моя, поверь, - Вальгард расправляет крылья, пару раз ими взмахивает и спрыгивает к кошке.

Кэйа делает вид, будто его нет рядом, пока двое деймонов ластятся друг к другу: Берта смешно, но аккуратно вылизывает Вальгарду морду и клюв, а тот в свою очередь чешет клювом ей за ухом. И жмутся оба друг к другу так, что Кэйе ставится даже немного завидно - он-то пока не может заключить Дилюка в свои объятия, ощутить на себе чужие, такие по-медвежьи крепкие, но безумно нежные и трепетные в ответ. И поцеловать. Обязательно.

Осталось чуть-чуть. Работать уже совсем не хочется.

- Когда вы вернулись? - спрашивает Кэйа, подходя поближе, протягивая руку.

Сокол поворачивается к нему, взмахивает крыльями, взлетая, и усаживается на протянутое запястье, стараясь не поцарапать острыми когтями. Кэйа аккуратно приближает руку с себе и начинает гладить пальцем поверх мягких перьев. Он знает, что прямо сейчас, пока он прикасается к воплощению чужой души, Дилюк у себя на винокурне чувствует каждое его движение, каждое прикосновение к своему деймону.

В их мире прикасаться к чужому деймону нельзя. Это причиняет эмоциональную и физическую боль и слабость, поэтому даже в бою никто не нарушает этого негласного правила. Но, как и в любом правиле, есть исключения. Если двое испытывают друг к другу сильные, глубокие и искренние чувства, любят друг друга и доверяют друг другу безгранично - они могут прикасаться к деймонам своих возлюбленных, зная, что каждое касание владелец будет чувствовать, словно тёплое одеяло укрывает само сердце. Каждое движение будет дарить тепло, покой и уют, будет ощущаться той самой душой.

- Сегодня, ближе к ночи. Дилюк послал меня проверить, не похоронен ли ты под горой отчётов. Как вижу, шансы спасти тебя ещё есть.

- Что ещё можно было от него ожидать, - закатывает глаза Кэйа, но даже не пытается прятать счастливую улыбку. Не сможет, да и не хочет. Сердце, совсем недавно изнывающее от тоски, сейчас радостно бьётся от предвкушения долгожданной встречи.

- Не буду мешать вам собираться.

Не дождавшись ответа, Вальгард вылетает в окно, но остаётся кружить над зданием Ордена. Кэйа собирается быстро, складывает проверенные отчёты в одну кучу, в другую - уже ощутимо меньше - те, до которых он так и не добрался, надевает свою меховую накидку, берёт на руки Берту, что тут же устраивается у него на плече - негоже царицам ходить своими мягкими лапами по земле и пачкаться, когда есть человек - и, прихватив ключи от кабинета, быстро запирает за собой дверь и выходит из здания. Лицо сразу обдаёт приятной ночной прохладой. Город спит, лишь в редких окнах ещё горит свет, и Кэйа, хмыкнув тихо себе под нос и оседлав подаренного ему Дилюком коня, направляется на винокурню. Домой.

Сокол Дилюка бесшумно летит над ним, сопровождая, и Кэйа в очередной раз эгоистично радуется, что все страдания окупились. Он много раз слышал от мастера Крепуса, что в Дилюке течет ведьминская кровь, доставшаяся ему от матери, умершей при родах. Отец рассказывал, что деймоны ведьм почти всегда обращаются в птиц, но главное - они могут отлетать от своих хозяев на огромные расстояния и при этом не причинять друг другу боли. Кэйа иногда с содроганием вспоминает, сколько боли пришлось вынести Дилюку, прежде чем он и его деймон смогли отдаляться друг от друга на большие расстояния, что не раз спасало и помогало им в битвах как будучи в Ордо, так и после. Он помнит, как сам в пылу сражения был разделён с Бертой, как это было больно и как долго потом приходилось терпеть, чтобы эта разрывающая изнутри боль утихла. Дилюк тогда был не на шутку напуган: он держал Кэйю в своих объятиях, пытаясь успокоить, а его деймон пытался облегчить боль Берте.

Но Дилюк добровольно согласился на эти испытания. Они с Вальгардом добровольно отдалялись друг от друга, и Кэйа был тем, кто не отходил от Дилюка, пока тот не приходил в себя после волны боли; был тем, кто держал его за руку. И пусть Дилюк не колдует - ему достаточно Глаза Бога, о том, чтобы развивать в себе дар, доставшийся от покойной матери, он не задумывается - эту особенность ведьм он использует без зазрения совести.

Хотя Кэйа всё равно не может отказать себе в удовольствии дразнить Дилюка своей "алой ведьмой". Дилюк на это обычно закатывает глаза и затыкает его самым приятным способом - поцелуями.

***

Домой они добираются быстро и без происшествий. Кэйа старается не шуметь - почти все в поместье спят, а будить Аделинду или служанок не хочется совершенно. Он загоняет коня в конюшню, мягко гладит послушное животное по массивной шее и направляется к чёрному входу в дом. Берта бежит вперёд него, шевелит усами, нетерпеливо дёргает пушистым хвостом и оглядывается на Кэйю, который, по её мнению, как-то не слишком уж и торопится. Вальгард, сопровождавший их всю молчаливую, но уютную поездку, пикирует в открытое окно их с Дилюком общей спальни, где до сих пор горит свет, и нетерпение внутри Кэйи плещется через край напополам с счастьем.

Он тихо открывает дверь, пропускает Берту вперед и, пока деймон уже шаркает когтями по деревянным ступеням, запирает за собой дверь и поднимается следом. До заветной комнаты он добирается буквально за несколько секунд, но всё равно перед тем, как войти, стучит три раза. Это их с Дилюком маленький ритуал, пронесённый с детства. Не дождавшись ответа, он проходит в комнату.

Дилюк сидит на кровати. На нём простая чёрная рубашка и домашние штаны. Подойдя поближе, Кэйа замечает, что рубашка расстёгнута, а волосы, которые тот пытается расчесать, влажные.

- Я уж думал, не дождусь, - немного хрипло хмыкает Дилюк, поворачиваясь к нему, и Кэйа пропадает. В очередной раз. Как пропадает каждый раз, когда Дилюк смотрит на него так - с лукавством во взгляде, лёгкой усмешкой и невероятной любовью, которую смог себе наконец-то позволить. Настоящая ведьма - чарует одной только своей улыбкой. Кэйа улыбается, на ходу снимая верхнюю одежду, подходит к Дилюку и опускает ладони на ещё немного напряжённые с дороги плечи.

- Я мчался на всех парах. - парирует он, наклоняясь, и легко касается чужих губ своими, дарит лёгкий поцелуй, полный нерастраченной ласки и нежности. - С возвращением. Я скучал.

- Я тоже, - шепчет Дилюк в ответ, отвечая на лёгкие поцелуи-касания.

Никто не торопится. Страсть не вспыхивает, уступая место нежности и ласкам, которых обоим так не хватало. Кэйа зарывается носом во влажную макушку: от Дилюка пахнет травяным шампунем, мылом и едва уловимым ароматом дыма - этот запах для него самый лучший, самый родной, самый желанный; ощущает горячие ладони на своей талии. Дилюк прижимает его к себе, заставляя встать между разведённых коленей, поглаживает ладонями по спине и бокам; когда Кэйа наклоняется, доверчиво тычется носом в шею, не обращая внимания на серьгу, щекочущую щёку. В их молчаливых действиях море ласки, любви, скопившейся за время разлуки, и безгранично - доверия.

- Не знаю, как ты, а я готов упасть с ног, - разрывает уютную тишину Кэйа, отстраняясь от тёплой макушки и глядя Дилюку в глаза, поглаживая ладонью по щеке, почёсывая ногтем мягкую кожу.

- Мне нужно расчесать волосы, и я готов.

- Давай помогу.

Дилюк благодарно кивает, поворачиваясь чуть боком, чтобы Кэйе было удобно, чем пользуется сидевшая тихо на их кресле Берта. Она прыгает к Дилюку на колени, и, пока Кэйа мягко проводит гребнем по тяжёлым влажным алым локонам, трётся мордой о руки Дилюка и урчит. Дилюк слегка улыбается, уставший, но счастливый, гладит кошку по голове и вдоль позвоночника, спиной чувствуя, как бережно держащие его волосы руки дрожат от прикосновений к чужой душе. Совсем недавно Кэйа трогал его сокола, прекрасно зная, как это влияет на Дилюка, и что ж, кто он такой, чтобы не воспользоваться возможностью и не вернуть ласку? В конце концов, он слишком слаб к такому искушению.

Всё это происходит в уютной тишине, когда говорить не хочется, да и не нужно. Берта, получив свою порцию ласки, потерлась и о колено Кэйи напоследок и довольная улеглась рядом с Вальгардом в их уголке. Сокол предпочёл на привычную ему жёрдочку, а устроился у пушистого кошачьего бока. Всё это выглядело так... По-домашнему, что ни Дилюк, ни Кэйа не отказали себе в удовольствии наблюдать за своими деймонами.

Кэйа управляется быстро. Он думает о принятии ванны, чтобы смыть с себя дорожную пыль, но Дилюк решает за него - он просто обнимает его поперёк живота и валит на кровать.

- Эй, дай мне хотя бы переодеться - посмеивается Кэйа, не делая, впрочем, никаких попыток освободиться из крепкой хватки.

- Спи так, поздно уже, - бормочет Дилюк куда-то ему за ухо, обвивая его конечностями, словно осьминог.

- Ты будешь ворчать и ругаться утром, что я грязный залез в кровать.

- Не буду. Засыпай.

Не будет, так не будет - Кэйа запомнил, Кэйа припомнит утром, с него станется. Спорить не хочется, как и ещё куда-то идти, поэтому он просто поворачивается к Дилюку, обнимает его в ответ и почти сразу же проваливается в глубокий спокойный сон, зная, что рядом под боком точно так же сопит и спит крепким сном его алая ведьма.