Сотня лет и один день

      В полутьме гостиной было шумно, будто улей, наполненный чужими мыслями и фразами, бесконечно дышащий и живой. Мир вокруг Сонхва не спал даже после полуночи, да и сам Пак развалился в кресле, морщась от крепкого виски. Сидящая рядом с ним женщина рассмеялась, откидываясь на спинку.

- Пак, ты раздражаешь меня. Глупый-глупый, - ее голос был почти гипнотический, тягучий.

- Ты ничего не изменишь во мне, Юна. Любовь – недельная простуда, а поутру забудется все хорошее. И твой романтизм раздражает меня в разы сильнее.

           Сонхва не верил в любовь, в честно и абсурдное, болезненно «навсегда». Навсегда для тех, у кого есть время на глупости, навсегда для тех, у кого чувства правят над разумом. А Пак не дурак, слишком самостоятельный. Ему лишний груз не нужен.

           Шелест колоды оборвал его недовольный вздох, Юна продолжала тихонько смеяться, как палач насмехается над жертвой. Ее ловкие пальцы перемешивали карты, искали ответ в молчаливых помощниках.

- Тяни свою судьбу, Пак.

           Сонхва выгнул бровь, но к колоде потянулся. Она была легкой, мягкой на ощупь, пальцы скользили по рисунку вопросительно, Сонхва не верил в магию, но знал, что Юна не просто девушка. Что-то в ней было таинственное, рыжие волосы напоминали пламя, оставляющее пламя на месте чужих сердец. И потому пристальный взгляд голубых глаз заставил руки покрыться мурашками, защищаясь.

- Что видишь на ней?

- Разбитое сердце.

           Карта, кажется, кровоточила. Она пульсировала в изящных пальцах, отзывалась на прикосновение, у Сонхва перехватило дыхание, мысли спутались, он задыхался, сам того не замечая. Больно. Как вирус по венам, его сердце замедлилось, зрачки расширились, превращаясь в огромные зеркала.

- Сучка, - Сонхва почти прорычал, нервно скалясь.

- Прости, сладкий, такова судьба. Будешь страдать, пока не склеишь собственное сердце.

           Юна, кажется, сама была не рада чужому выбору, но знала, что однажды это должно было произойти. Ее сущность, прошлое рано или поздно, ударило бы по близким, сломало бы что-то бережное и нежное между ними. Такое нежно и бережное, как жизнь. Сонхва конвульсивно выгнулся, пытался поймать воздух ртом, но отчего-то не получалось. Раненным зверем забился на месте, Юна сквозь боль коснулась его, забирая часть на себя.

- Ты вернешь себя. Через век. Через десяток лет. Вернешь.

           Голос ее стал эхом в его сознании, звучал отовсюду сразу, изводил. Но касание облегчало страдания, сжатые мышцы расслаблялись. И это стало последним канатом, прежде чем Сонхва отключился, опадая в кресле.

***

           Время неумолимо мчалось вперед, огибая надежды и мечты вновь обрести покой. Сонхва больше не видел Юну, говорили, она покинула город, потерялась в ночной мгле, забрав с собой все ответы. И в один день Пак перестал надеяться, ведь одно ее присутствие не решит проблему, не поможет дальше жить.

           Сонхва застрял. Между позавчера и завтра, его сердце не бьется, морщины не украшают лица, сколько ни смейся и ни плачь, он будто вне времени теперь, это не лечится. Просто происходит, как рассвет и закат, которые, увы, один на другой теперь похожи. Это проклятие – быть вечностью, видеть, как умирают те, кого ты любил. И сгорать каждый раз, прижимая к себе обрывки воспоминаний. Под веками – мгновения, что никогда не исчезнут. И во тьме одиночества остались лишь смутные призраки тех, кто когда-то обещал тебе каждое завтра, хоронишь их между слов.

           А за окном старого особняка жизнь такая теплая, что обжигает по утрам. Она пленит, как и прежде, привлекает отблеском самоцветов, но пугает еще сильнее: мозг твердит, что тот мир его отверг, не впустит больше никогда, советует позабыть. Только вот сердце, что не бьется больше, рвется к глупой свободе, к вещам, что кажутся иллюзорными теперь. Сонхва не верил в любовь, а теперь хочет того сна, в котором целуют по утрам и забываешь, как дышать.

           Ему снятся любимые маки, закатное солнце и алые ленты, оплетающие маковое поле узорами счастья. Ему снится будущее и почему-то оно не кажется пугающим, но стремительно исчезающим, как предзнаменование. Сонхва бы в своих снах растворился.

           Хонджун же в них утопает. Они зыбучие, словно пески, утягивают, и даже страшно от того, как хочется остаться между сюжетов и вспышек чьей-то реальности. Он видел лабиринт красных лент и океан цветов, где стирались мысли, и сон становился отчаянно похож на реальность. Хонджун чувствовал, что не один в этом мире, и кто-то согревает своим присутствием. К нему вели дороги, что тянулись лентами сквозь пространство.

- Привет?

           Но никто не слышит его, только смутно тянет руки наугад, пытается поймать призрака реальности. Хочется сломать параллели, устроить тотальный хаос, но коснуться. Узнать того, кто в мечтах скрывается.

           Хонджун просыпается с рассветом, дышит чаще, чем обычно. Его подушка мокрая от слез, а в голове звучит эхом чей-то голос, незнакомый, но успокаивающий, как дивная мелодия, как секрет, бьющийся под ребрами обещанием. Ким подтягивает к себе колени, его руки теплые, но, кажется, недостаточно для того, кому так отчаянно хочется согреться.

           Хонджун почти плывет по собственной квартире, как в густом молочном тумане. И все по привычке – ментоловая паста, чтобы проснуться наверняка, холодная вода и проветрить бы комнату, выгнав ночной воздух. Все по графику и порядку, иначе он сойдет с ума, не сможет справиться с границами своей повседневности. Хонджун постоянно думает, и каждая идея уничтожает предыдущую до пепла.

           Социальные сети не приносят денег, офис с восьми до пяти, ментальная стабильность как сказка. А чуда все равно хочется. Шероховатого, странного, но любимого без суффикса на «л». Только Хонджун не надеется, он все прекрасное оставил в недавнем сне.

           И наяву он сидит сейчас в баре, морщится, когда смех его друга звучит слишком громко над ухом.

- Те дороги люди до сих пор стороной обходят, говорят там вамирррры, - Уен щекочет Хонджуна, заставляя того вздрогнуть.

- А как насчет ролика «Ночь в логове бессмертного»? – Хонджун тихо посасывает пиво, в глазах искра интереса.

- С твоей бессонницей план отличный. Будешь бродить, пугать вампира бледностью. Кто кого, а?

           Ким фыркнул, напиток не опьянял, но чуть выбивал из привычного темпа. Заставлял спорить с самим собой и окружающими, хотя он знал, что друзья правы. Он даже в родном гнезде уснуть не мог, в мистическом месте наверняка будут проблемы. Но любопытство все равно зудело, проникало по венам. Он уже представил эту поездку, этот шум адреналина в ушках. Боже. Задница требовала приключений и новшеств.

- Ты в детстве даже на заброшках не тусовался, Ким, ты точно все взвесил?

- Взвешивают яблоки, а у меня план.

           Никакого плана у Хонджуна, конечно же, не было. Только собранная с тревогой сумка, сигареты в кармане и надежда на несуществующее в том поместье отопление. Чистая импровизация и никакого счастливого билетика в комфорт и порядок. Но машина уже ехала по темным дорогам по глупую музыку с радиоволны.

           Хонджун ненавидел одинокие поездки. Ему было сложно сконцентрироваться на дороге, скука порой брала свое, отчего часы в пути, казалось, увеличиваются вдвое. Вот и сейчас он упорно тер глаза на красном, врубал погромче музыку и упорно старался двигаться вперед. И чем дальше, тем уверенней он порой замечал странные алые отблески.

           Сначала он обвинил в этом фонарные столбы и скорость, потом деревья. Но чем больше он фокусировался, тем сильнее отмечал гладкость и тени, непрерывность своих галлюцинаций. Он видел эти образы во сне, может, он снова спит? Может, передумал и остался в кровати, не стал совершать глупости?

           Нет. Он сделал глоток энергетика и взмахнул головой, сбрасывая наваждение, приоткрыл окно, впуская прохладный воздух. Нужно было освежиться. Проснуться. Хонджун хмыкнул себе под нос, насмехаясь над собственным состоянием: неловко было бы уснуть, столкнувшись с собственным страхом.

           Сонхва же просыпается посреди ночи, случайным порывом потрясенный. Открывает глаза и долго разглядывает потолок, по которому дорогами плетутся красные ленты, шелковые, будто старательный паук к счастью путь построил. И не верит тому, что происходит, тянется рукой, чтобы убедиться в реальности. Ленты на ощупь приятные, скользят между пальцами, может, спасение ощущается именно так.

           Как безнадежная необходимость встать с кровати. Сонхва чувствует под ногами теплый пол, следует по собственному жилью с легким недоверием, нервным интересом. Воздух пах электричеством и предвкушением, и это заставляло следовать за импульсом. Как слепой, движимый чистой интуицией. Он лениво облокотился о перила с интересом наблюдая за гостем, который каким-то чудом проник в его особняк. Фантастическое стремление.

           Ким был похож на мышонка, который заблудился в высокой траве. Его глаза испуганно рыскали по всем углам, он будто искал призрака или того самого вампира, о котором шепчут на каждом углу. И Сонхва не мог сдержать тихий смешок, однако пугать незнакомца не хотелось.

- Здесь есть кто-нибудь? У Вас слишком…чисто. Кроме лент везде, так себе дизайн.

           Голос Хонджуна звучал неуверенно, как у человека, который готов драть когти при любом появлении хозяина, это было забавно, так трогательно. Особенно то, как он описывает эти самые ленты, что видят и чувствуют лишь они, даже не подозревает об их судьбоносности.

- Спасибо, я стараюсь поддерживать порядок.

           Каблуки стучат по паркету, пока Сонхва спускается со второго этажа. Спина ровная, в глазах только тепло и тихое обещание «не трону».

- Выдыхай. Я Сонхва. Ты как сюда забрел вообще?

           В особняке не так часто мелькают посетители, Пак почти отвык от этого тепла. Видеть кого-то в собственном доме, предлагать чай, обустраивать общую тишину. Отвык, но всю свою вечность отчаянно не хотел отпускать. И сейчас в этом переплетенном лабиринте что-то начинало движение.

- Хонджун. У Вас окно было открыто на кухне, я и забрался.

- И тебя ничего не смутило? Ощущение, что здесь кто-то живет? Может, ты маленький воришка?

           Хонджун задумчиво кусает губу. Ничего. Его не смутило ничего, он даже не может вспомнить, когда оказался внутри, сознание будто было затуманено, его вел какой-то слепой инстинкт, сильнее, чем интерес. Что-то глубокое, из снов и фантазий. И сейчас эта фантазия стояла перед ним, смотря с таким же изучающим теплом. Хонджун чувствовал себя пылинкой, но в свете сотни огней.

- Как будто у тебя много что можно украсть! – Хонджун скрещивает руки на груди, фыркая, - может тот торшер. Пафосный.

- Мне его завещала одна госпожа, которой двадцать лет нет уже в живых. Пора выбросить старый хлам.

- Так ты все же вампир!

- Нет, зомби со сроком давности три сотни лет. Кофе будешь?

           Сонхва разворачивается на носках, медленно вышагивая в сторону кухни. Он двигался так плавно, словно изящная кошка, знающая, что только она здесь главная. Хонджун почти против своей воли пялился, скользил по тонкой талии и красивым бедрам, а потом, встрепенувшись, побежал следом.

- А если серьезно…Ты живешь тут один, знаешь о слухах? О всякой нечисти, люди пропадаю и все такое. Может, ты сам маньяк? Настолько интровертов не бывает.

           Сонхва сдержанно засмеялся, заваривая кофе. Конечно, слухи доносились до него эхом городской суеты, но вызывали скорее легкое раздражение. Клевета штука неприятная, особенно когда с правдой никак не связаны.

- Люди пропадали, потому что здесь проще всего покончить с собой. Тихий лес, где никто не найдет. А я не всегда успевал спасти. Думаешь, если бы я был бы маньяком или вампиром, варил бы тебе кофе? Кровь вкуснее чистая.

           Хонджун покачал головой, забираясь на барный стул. В доводах сквозила логика, специфическая, но в контексте нынешних обстоятельств вполне реалистичная.

- Сахар есть?

- Найдется.

- Ты говоришь про самоубийц – почему? Их много тут? И ты типа санитар леса, да?

           Сонхва даже не знал, что ответить на это. Санитар? Звучало слишком ответственно, будто он не справлялся с этим, когда случались промахи. Равнодушным зрителем его тоже не назовешь, он всегда пытался быть защитником своей обители. Он устало прислонился к тумбе, глядя на Хонджуна, не прячущего своего любопытства.

- Я просто люблю место, в котором живу. Достаточно сильно, чтобы переживать за его благополучие и репутацию. Но, как видишь, у всех бывают ошибки.

           Ошибки явно били его прямиком в сердце, судя по тому, как Сонхва сжал свою кружку. Костяшки побледнели, глаза смотрели куда-то сквозь жизнь, и в этом помутнении Хонджун осознал, что задел что-то хрупкое и одинокое.

- Прости. Наверное, у меня сложилось несколько неправильное мнение.

           Хонджун обхватил руками чашку, прижимая к себе. Губы его сжаты в тонкую полоску, глаза смотрят с извинением и искренней попыткой понятно того, кто сейчас напротив. Ему не хотелось убегать, и эта странная идея пробраться и провести здесь ночь сейчас казалась глупой, но необходимой. В этой Вселенной случайности не случайны, они ведут к новым откровениям.

           Это откровение сейчас сидит напротив, смотрит мягко, не желая спугнуть. И ленты бледнеют вокруг, становясь лишь тенями. Хонджун хочет расспросить, узнать чуть больше об этом мире, но боится разрушить хрупкую тишину, еще больше боится, что у него вдруг странные галлюцинации.

- На самом деле, я просто неудачник, - Сонхва заговорил первым, опираясь о ладонь, — это что-то вроде проклятия. Вечная жизнь, пока не…Влюблюсь. Странное слово.

- И что же? За столько лет – и никто?

- Никто. Это сложно: хоронить друзей, незнакомцев, а потом верить в любовь. А потому сейчас я стараюсь просто быть, следить за миром, но не быть его прямой частью.

- Но иногда прямые дороги заворачиваются в серпантины, да?

           Сонхва улыбается и это ощущается, как немое согласие. Принятие это внезапной переменной в привычных буднях, выгонять почему-то не хочется. И дело вовсе не в том, что Хонджун не выглядит как случайность, только как долгожданное чудо среди ночи.

- Да. И оглушают фарами в лицо.

           Они оба рассмеялись, заполняя особняк каким-то удивительным, прежде незнакомым теплом. Сонхва, кажется, забыл, как смеяться, как не думать о том, что будет дальше. Хонджун почему-то не ощущался незнакомцем, скорее забытым ранее сном.

           Кофе согревало тело изнутри, Хонджун довольно прикрыл глаза, позволяя телу расслабиться. Хорошо. Здесь в разы уютнее, чем в собственной одинокой квартире. Может, потому что они оба впервые за долгое время по-настоящему не одни.

***

- Наверное, так не должно быть.

           Хонджун сидел на мягком кресле, подтянув к себе колени. Его глаза покраснели от недосыпа, но он продолжал пялиться на Сонхва, впитывал каждое его движение, полуулыбку.

- Как?

- Я верю тебе. Так, словно знаю уже тысячу лет, а не впервые держу твою руку.

           Хонджун переплел их пальцы неосознанно, будто желая ухватиться за тепло. Он знал, что Сонхва – тот самый силуэт из снов, чувствовал это в каждом касании. А потому так стремился к близости, нарушая всякую логику. Первый знакомый, последняя любовь.

- Мне иногда кажется, что люди крутят жизни по кругу, повторяют раз за разом один и тот же мотив. И лишь иногда позволяют всему разрушиться, потеряться, - Сонхва играл с его холодными, хрупкими пальцами.

- И оказаться на маковом поле?

           Внезапный вопрос, ломающий всю ауру таинственности, но воздвигающий что-то родное, почти слепое в своей искренности. Сонхва на секунду распахивает глаза, садится удобнее, возбужденный таким прямым вопросом.

- Я боялся, что мне показалось.

           У них был свой мир задолго до того, как они сами это поняли, и шли к нему сквозь лабиринт разбитых сердец. Дыхание сбивается, когда Сонхва касается чужой щеки своей ладонью, Ким аккуратно ластится, его собственные глаза чуть прикрыты, а на губах спокойная улыбка. Заканчивается поиск, который он так долго вел сам с собой.

- Все не мог за тобой угнаться, а ты сам пришел.

           Как естественный рассвет, абсурдное спасение самой Вселенной. Сонхва прижимается лбом к чужому, ловит взгляд из-под опущенных век. Ему кажется, что он видел эти глаза миллионы раз и никогда прежде, кажется, что внутри холодной грудной клетки сейчас просыпается каменное сердце.

           Хонджун сонно тянется за прикосновением, моргает, желая сбросить тоску по постели, Сонхва в ответ на это только прижимает к себе ближе.

- Ты сейчас уснешь в моих руках.

           Хонджун качает головой, но сдается, когда его мягко тянут в спальню. Его шаги ленивые, а кофеин окончательно перестал действовать. Комната выглядит уютно, обжито, постель Сонхва огромная. Они почти падают, Ким слепо укладывается удобнее, помещая голову на чужой груди.

- Чувствую себя идиотом, который безоговорочно верит в любовь с первого взгляда.

- Мне больше сотни лет, а я затащил тебя в постель без первого свидания. Кто больший идиот?

           Хонджун прикусывает его за подбородок, лениво, недовольно, Пак только ойкает, его рука плавно гладит худую спину парня, считает каждый позвонок, составляет карту мгновений в одиночестве.

           И тут едва ощутимо под самым чутким ухом забилось сердце. Сначала – тихо, как обман, но Хонджун замер. Пальцы сжали простынь, когда он сосредоточился на чужом дыхании и пульсе, прислушивался.

- Сонхва…Чувствуешь?

           Он чувствовал. Как вновь по телу стремительно бежит тепло, как неуклюжий ритм вдруг забился, неумело и по-новому. Прижал Хонджуна ближе, впитывая нежность и приобретенное чудо.

- Так вот как ощущается, когда твое сердце снова целое.

           И когда они просыпаются мир не рушится. Он почему-то становится лишь ярче, приветливее. Сонхва целует бережно, концентрируясь на ощущениях, на новом тепле между ребер. А маки в поле будто здороваются, когда они выбираются гулять, склоняются перед новым днем.

           Впереди теперь новая галактика, полная открытий. Возвращения в мир, что касался лишь кончиками пальцев, возвращение к тому, кем был когда-то. Но Сонхва теперь не один и это важнее всего.

- Здравствуй, моя судьба.

           Я теперь дышу.