Сороковой — роковой. Часть 2
Они взяли направление вверх на хребет, как говорят, «в утык». Шли не торопясь, обходя валежины, каменные гряды, бурелом и густое мелколесье. В иных местах приходилось преодолевать напрямик нагромождения валежника и ветровала. Собака пробиралась под колодинами, охотник перелезал поверху. Через полчаса стало жарко, пришлось снять рукавицы. Когда выходили на гриву, стало брезжить, небо на востоке посветлело, можно было тушить фонарь, точнее — слить с карбидки воду. После этого лампа еще минут 15 горит, потом гаснет сама.
К восьми часам поднялся ветерок. Вершины деревьев зашумели сначала еле заметно, потом все сильнее, а через час гудела уже вся тайга. Вчерашние следы замело, снег бросало зарядами — то идет он, то перестанет. Чувство тревоги и неуверенности не оставляло охотника.
Где-то впереди залаяла Ласка. Оказалось, лает на высоченную заснеженную пихту. «Тут медведь залезет, и то не увидишь», — произнес про себя охотник сибирскую поговорку, но все-таки выстрелил из тозовки по стволу. Чуть шелохнулся снег на самой макушке, а после второго выстрела упала белочка. Поймав ее на лету, Ласка жамкнула зверька, невзирая на крики хозяина.— Что за псина, никак не могу отучить! Это же белка, не соболь, каждый укус как на ладони, шкурка дефектируется, цена снижается, как ты не понимаешь. Ладно, пошли, ищи Барса, вчера где-то здесь он откололся.
Из этой длинной речи собака могла лишь догадаться, что ее ругают за покусанную белку и вспоминают ее отца Барсика. Она весело поглядывала на рюкзак, где болталась привязанная сверху белка.
— Перейдем на ту гриву да сушиться надо. Тебе бельчонку скормлю, себе чай буду варить. Обдумаем, что делать дальше, где искать Барса. Вторые сутки снег валит, еще немного, и собаки не смогут бегать, выходить надо. Целый год ждешь отпуска, словно пирога из печи, а походил неделю, и завалило, снег оглубел, одно расстройство…
Косогор незаметно привел к вершине ручья, где лес был редким. Перед большой открытой еланью Ласка прыжками кинулась вперед.
— Верно, марала зачуяла, они любят пастись по еланям. Ладно, разомнись, побегаешь, да поймешь, что к чему. Вот Барс, тот ни за кабаргой, ни за маралом не пойдет. А ведь правда, вон и маральи следы. Теперь Ласка не сразу вернется, надо остановиться, костер развести. Пока ее дождешься, можно чаю напиться и одежду высушить.
Окинув привычным взглядом округу, охотник направился к толстому полусухому кедру, стоявшему в самом истоке ручья. Под стволом виднелось сухое сено, натасканное пищухами, кстати оказались и засохшие кедровые сучки. Развести невдалеке костер не составило усилий. Охотник скинул суконную куртку, пиджак, сапоги, портянки и развесил все это вокруг огня, стоя в носках на «шадачине», как называют в Саянах сено, заготовленное пищухами («шадаками»). От одежды вскоре повалил густой пар. Пока грелся чай в котелке, охотник ободрал белку, протер мездру снежком, вывернул мехом наружу и опустил шкурку в карман рюкзака. Потом извлек пласт сала, большой кусок хлеба и стал жевать, с аппетитом закусывая луковицей. Бросив в закипевший чай хорошую горсть заварки и сахара («по-купечески»), он закрыл котелок рукавицей-верхонкой и стал одеваться. Обувшись и одевшись, с наслаждением выпил весь котелок и в изнеможении откинулся спиной на толстый ствол кедра.
Тем временем прибежала Ласка; она тяжело дышала, хватая снег.
— Поняла, что нечего лайке бегать за копытными зверями понапрасну? И рябчиков нельзя гонять, этому я тебя уже научил. Набегаешься зазря, потом и за соболем идти не захочешь. Вот глухарей надо лаять, а ты пока не умеешь. Держи белку, отдыхай, да подадимся…
Снег перестал, и сразу похолодало. Долгое время шли молча, но никаких следов не встречалось. Собака шныряла вокруг, появляясь то справа, то слева. Где-то вдали проклюкал ворон, словно ложкой по сковороде ударил, и опять наступила тишина.
Охотник снова присел на колодину, закурил и стал слушать. Он уже докуривал самокрутку, когда явственно различил лай, только не мог разобраться, где же лает собака — в горах сразу не определить. Он вслушивался, стоя, сняв шапку. За долгие годы охоты человек научился отличать лай своих собак от чужих, более того, он определял по голосу, какого зверя или птицу облаивает его пес.
— Точно, внизу, только собаки чужие. Что ж, встречусь со своими соседями, потолкуем. Может, кто Барса видел. Надо сходить, повидаться. Кажется, в этой стороне стоит охотник по прозвищу Щелчок, но встречаться с ним еще не приходилось.
Ласка обогнала хозяина, быстро спускавшегося вниз по склону. Собаки были уже близко, когда послышался выстрел, и лай сменился криками с руганью. Затем послышались визг и рычанье, охотник понял, что собаки подрались и поспешил разнять их. Ласка смяла и придавила сучку Щелчка, а его лохматый кобелишка с лаем носился вокруг. Хозяин пинал собак и отскакивал, не решаясь к ним подступиться и отчаянно матерясь.
— Хватай свою за хвост! — крикнул подбежавший охотник. — Да быстрей! Так! Теперь тянем в разные стороны, рывком, чтоб не грызлись. Ну вот, скорей привязывай сучку, а кобель пусть бегает.
Собаки зализывали боевые раны, а охотники, скинув котомки, уселись на лесину и закурили, разговорившись, словно старые знакомые.
— Ты, паря, не смотри, что твоя мою-то в корнях зажала, моей уже девятая осень, видит, что молодняк, вот и поддалась… Раньше вообще прохода собакам не давала, ух и дерзкая была, всех шерстила без разбору, а щас не то, ослабла маленько.
— Дак девять лет назад ты и сам, небось, дерзкий был? А теперь?
— Что ты, паря, и не говори. За день столько выхаживал, теперь и за три не пройти. Бывало, выхолил утром из Черемшанской избушки, обедал в Абросимовской, а к вечеру в Румянцевскую спускался. Дак это с охотой. Еще мог той же ночью на Ою уйти, а там девять бродов. Ночью там порежую хайрюзов, а утром назад. Во как! Теперь совсем не то, коленки болят. Ноги вроде ничо, спина держит, а коленки скрипят, ломота в них, хожу на полусогнутых. Скрипят как ржавые, хоть тавотом смазывай… Мне ноне ученика дали, молодой парнишка, бегает как сохатый, я за ним поспеть не могу. Сегодня его в другую сторону отправил, сам пошел один. Вчера ходили вместе, упустили соболя. Ярый, кобелишка мой, загнал в колоду, а взять не могли.
— У тебя, смотрю, обе собаки козырные: сучка дерзкая, кобель ярый.
— Так и есть. Кобелю сынишка дал кличку — Ярик, он как танк прет. Вот вчера загнал в колодину; я к вершине пошел, собаки — на середине грызут, а Витька, помощник-то, стоял у комля. Я стукнул по колоде, соболь разом вылетел, да и след простыл. Кинулись мы, тут и стемнело…
— А я вчера вовсе собаку потерял. Кобель здоровый, белый. Уже домой шли, он вечером будто сквозь землю провалился. Не встречал его?
— Встречать не встречал, а слыхать слышал. Вчера поздно уже, перед ночью, долго кто-то на той гриве лаял. Грубый такой голосина. И выстрелов не было. Я уж ночевать пошел, а собака все ревела на одном месте. Голос прямо как у зверя.
Наш охотник разом встрепенулся, сердце подсказало — все правда!
— Конечно, Барсик! У него на медведя бас, как у Шаляпина. Покажи точнее, какая грива, где ты его слышал?
— Эвон, видишь, чернеется с той стороны Амбука, вроде как шишка выдается. Туда часа три ходьбы отсюда. Этой стрелкой к ручью надо спуститься, поймой до Амбука, там речку перейти на ту сторону и в утык на сопку вылезти. Там нынче много ореха было, даже на зиму остался, присох крепко; и медвежьи следы осенью часто попадали.
— Надо мне быстрее идти туда. А избушка там какая близко есть?
— Как нету? Есть. Бандитская называется. На ту сторону гривы спустишься, приподняться надо к развилке, в ней-то изба и стоит, от ручья метров двадцать, не больше. Найдешь запросто. Сегодня там наверное мой напарник Сашка ночует, дак может к нему кобель прибился? Как раз у него сучка гоняется.
— Все, дорогой, пойду, а там как уж повезет. Найду зимовье — ночую, а нет, так и под кедрой не проблема, нам не привыкать…
Охотники докурили, попрощались и разошлись. Времени оставалось в обрез, чтобы засветло добраться до «шишки». В глубокую долину Амбука спустились без приключений. Речку вспучило, забило шугой древесные заломы, перейти ее вброд нечего было и думать. С трудом удалось найти переход по упавшему стволу кедра.
— Пошли, Ласка, отдыхать не будем, ничего не поделаешь. Надо послушаться мужика, он местный, угодья знает. Вот это крутяк, хоть на четвереньках лезь, один бадан, его снегом присыпало, будешь скользить, словно на льду. Все равно, надо лезть, ничего не поделаешь.
Минут через сорок взобрались на гриву, она оказалась ровная и чистая, почти без валежника. Снег здесь был испещрен свежими следами пищух, белок и соболей. Ласка вскоре залаяла на небольшую кедрушку, вершина которой была увешана шишками. Разглядеть белку там не составляло труда, после выстрела она сразу скатилась вниз. Не успел охотник ее поднять, как снова раздался лай собаки. Вторая белка застряла в сучьях, за ней пришлось лезть — бросать нельзя, хоть и мало оставалось светлого времени. Солнце уже коснулось вершины Ойского хребта, надвигался вечер, и надо было думать о ночлеге.
Следы Ласки резко повернули вправо, собака шла галопом по свежему соболиному нарыску.
— Гонный соболек, верно услышал стрельбу и пошел наутек. А может на глаза Ласке попался. Сейчас должна залаять. Фартит, однако…
Не успел охотник так подумать, как, действительно, услышал лай, причем совсем близко. Собака подавала голос на довольно крупный кедр, всем видом показывая, что зверек где-то в кроне. Обнаружить зверька на дереве удалось только после третьего выстрела. Соболь пробежал по сучку и скрылся за стволом.
— Все, Ласка, ночуем у соболя. Уже темнеет, стрелять бесполезно, только время и патроны зря тратить. Надо готовить дрова, ночевать, утро-то, как известно, мудренее…
Больше часа ушло на подготовку ночлега, пока охотник таскал сушняк, рубил сушину для костра и лапник на подстилку. Костер он сделал небольшой, зажарил на огне задки белок, передки отдал собаке. Сварив чай, он положил на костер две сушины, а сверху комель сырой пихты. Ласка улеглась под кедром, где оставался соболь. Время от времени, когда он шевелился в кроне, она вскакивала, бегала вокруг, караулила зверька, но не лаяла.
Время тянулось медленно. Сытно поужинав, охотник дремал, повернувшись спиной к огню, часто просыпаясь и поправляя дрова. Кое-как скоротав ночь, уже под утро, он сидел, ожидая рассвета и опять пил густой чай, стараясь согреться, преодолевая утренний озноб.
— Еще часок — и стрелять можно будет, — размышлял он вслух, вновь и вновь обращаясь к собаке. — Соболь тоже, верно, замерз. Смотри, он или заворчит, или ходить начнет, так что посматривай. Сейчас сушняка подбросим для сутрева, а там и светать будет…
Как только стали различимы ветви и вершины деревьев, охотник отошел от кедра и стал пристально всматриваться. Ласка следила за каждым его движением, но и с дерева не спускала глаз.
— Ну, смотри, стреляю, сейчас должен шевельнуться!
После выстрела соболь не выдержал, метнулся по сучкам. Ласка залилась отчаянным голосом, отчего зверек стал бегать по дереву еще быстрее, так что охотник никак не мог поймать его на мушку и дважды промахнулся. Соболь кинулся вниз, приготовился прыгнуть, но в этот момент пулька попала ему в голову. Разом обмякнув, он медленно свалился в зубы собаке, поймавшей его на лету.
— Молодец, Ласка! Так и надо начинать рабочий день! Потрепи его, пока я соберусь, да пошли. Что уж он так тебе приглянулся, расстаться с ним не можешь. Даст Бог, не последний… Правда, хорош аскыр, серебро по всей спинке, как у камчатского. Давай уберем, да не суй ты нос в рюкзак, теперь не убежит…
Они быстро поднялись к вершине хребта, где им перед самой «шишкой» попались засыпанные снегом следы медведя. Охотник пошел по ним, Ласка убежала вперед. Поднималось солнце, когда путь преградил непролазный пихтач, возникший на месте старой гари. Горельник был настолько захламлен, что пройти здесь не удалось. Ласка куда-то девалась, ее следы пропали из глаз. Охотник опять, как всегда в трудных случаях, присел и закурил, прислушиваясь. Ему показалось, что где-то далеко не то взлаяла, не то взвыла собака. Он засек направление по компасу и стал слушать, но ничего больше различить не мог.
— Надо бежать туда, где послышалось. Непонятно мне, что за вой. Правда, неопытные собаки воют, если заблудятся, так на Ласку не похоже, она не блудит. Неужели Барсик? Тогда Ласка должна к нему идти, пойду искать ее след.
Взятое им направление вело вниз вдоль гривы, идти было легко, но все равно охотник вскоре вспотел от ходьбы и переживаний. След Ласки пошел круто вниз, пересек сухой ложок и вновь повел на подъем. Лес здесь опять был захламленный с густыми куртинами. И снова попались на глаза запорошенные медвежьи следы. «И куда она меня тянет?..»
Не успел он сам себе ответить, как внезапно перед ним возникла Ласка. Она подбежала галопом, прыгнула, лизнув хозяина в нос, и бросилась назад своим следом.
Устремившись за нею, охотник вскоре услышал поскуливание собаки где-то совсем близко. Пробираясь сквозь густой пихтач, он вышел к небольшой поляне, на которой увидел двух своих собак. Барсик лежал на боку, весь в крови, живот его был разорван, виднелись вывалившиеся кишки. Ласка лизала ему глаза, морду, уши. Увидев хозяина, кобель попытался встать, но тут же упал, глаза его закрылись, только кончик хвоста шевельнулся. Потом он приоткрыл глаза, как бы с благодарностью, из них на снег скатились крупные капли слез, оставляя в снегу луночки.
Что мог увидеть умирающий пес в эти последние мгновения своей жизни? Может быть, события предыдущей, гибельной для него ночи?
…Запах крупного зверя он прихватил вчера примерно за километр до избушки и решил пойти проверить. Пробежав с километр, кобель остановился, уткнувшись носом в свежий след медведя. Забыв обо всем на свете, Барсик помчался по этому следу, которым зверь шел к своей старой прошлогодней берлоге, расположенной за двумя хребтами. Инстинкт гнал медведя именно в ночь накануне сильного снегопада. Зверь двигался быстро, тяжело дыша и широко расставляя ноги. Он накопил достаточно жира для надежной зимовки. Назавтра снег надежно скроет его следы.
Только в начале ночи Барс оказался у берлоги. Вокруг все было истоптано зверем, к челу вели три широкие темные полосы. Это медведь таскал мох, траву и сухие листья на подстилку.
Кобелю нередко приходилось иметь дело с косолапыми, опыт его охоты был велик, однако, он не умел считать и не знал, что хозяин добыл с ним уже тридцать девять медведей. Знай это Барс, может быть и не сунулся бы к зверю в одиночку, но азарт взял верх над осторожностью…
Лаять в чело пришлось недолго — зверь еще не улегся и сразу услышал непрошеного гостя. Это был старый и опытный медведь-самец, он не раз встречался с лайками и не боялся их. Другое дело — человек, который может идти следом. Но человека с ружьем на этот раз не было.
Сначала медведь пытался достать Барса лапой, не вылезая наружу, но ловкий кобель успевал отскакивать в сторону. Медведь пятился обратно, злобно фыркая и «фукая», стараясь отпугнуть врага. Так продолжалось до самого утра. У кобеля болело горло от непрерывного лая, он отчаянно звал хозяина, а тот почему-то не приходил…
Наутро, когда совсем рассвело, медведь не выдержал надоедливого лая, стремительно выскочил из берлоги, едва не стоптав кобеля, и бросился наутек, куда глаза глядят. Барсик молчком помчался за ним.
Под древесным выворотнем медведь остановился отдохнуть, приготовившись к обороне. Настырный пес не унимался, забегая с разных сторон и норовя цапнуть зверя за «штаны». Когда это ему удавалось, медведь с ревом бросался вперед, отгонял собаку и возвращался, прижимаясь спиной к спасительному выворотню. Отдохнув, медведь вновь побежал прочь, но атаки кобеля продолжались. Медведь не устал от этой погони, его более всего раздражал неумолчный лай. Зато силы кобеля были на исходе, он утомился от продолжительного бега, к тому же не ел уже больше суток. Барс был уже готов бросить это безнадежное дело, но собачья гордость не позволяла, хотя силы слабели с каждым часом.
Медведь ненадолго оторвался от своего преследователя, но Барсик снова догнал его. На этот раз зверь задержался в глухом завале, заросшем щетиной густого пихтача и кустами жимолости. Он спрятался в узкой расщелине между двумя вывороченными кедринами, впереди же была небольшая чистая полянка.
Кобель едва пробрался сквозь заросли, и поединок возобновился. Барс совсем охрип, ноги его дрожали, хотя тренированное тело оставалось по-прежнему ловким. Молниеносные выпады зверя, когда он пытался схватить врага, парировались мгновенными бросками собаки. Иногда псу удавалось схватить мишку за гачи, и это еще более раззадоривало хозяина тайги, придавало ему сил и ярости.
Неизбежное свершилось. В один из очередных бросков кобель на доли секунды замешкался. То ли сказалась усталость, то ли задние лапы зацепили ветви жимолости, но этого момента оказалось достаточно. Страшный удар, способный перебить хребет лосю, обрушился на собаку. И тут же последовал второй. Барс отлетел метров на пять, упал на снег и больше не поднялся.
Медведь подошел к собаке, брезгливо понюхал поверженного врага и, даже не тронув его больше, с достоинством удалился.
Через несколько часов Барсик пришел в сознание, ощутив страшную боль в груди. Первый удар пришелся по грудной клетке, были сломаны ребра. Вторым ударом зверь угодил по животу. Попытавшись вскочить, кобель упал в лужу собственной крови, вновь потеряв сознание, хотя сердце продолжало биться.
Очнувшись еще раз, Барсик увидел Ласку и услышал ее необычный завывающий лай. Она стояла над самой головой отца, радостно глядела на него и виляла хвостом. Барс тоже хотел вильнуть хвостом, но уже не мог. Ласка сперва прилегла рядом, потом вскочила и бросилась искать хозяина. По виду собаки и запаху крови она поняла, что случилась беда.
…Охотник стоял на коленях, гладя Барсика по спине. Он даже забыл снять ружье и рюкзак. Старый кобель уже никак не реагировал, жизнь оставляла его, глаза были закрыты, дыхание прервалось.
— Верный мой друг, погибаешь у меня на глазах, и ничем тебе не помочь. На сороковом звере сплошал, недаром такая примета, оказался он для тебя роковым. Народные поговорки бьют не в бровь, а в глаз, только зря они собак обижают. Разве можно говорить «злой как собака» или уж вовсе непотребно звучит «собаке — собачья смерть…». Ты прекрасно жил, отлично работал и достойно умираешь. Открой хоть глаза, попрощаемся…
Напрасно просил охотник. Его четвероногий друг уснул вечным сном, а слезы теперь катились уже из глаз человека, застывая сосульками на щеках и бороде.
Уложив собаку под толстым слоем мха и навалив сверху большой кедровый корень, охотник вырезал ножом на ближнем дереве:
«Здесь 10 ноября 1983 года от сорокового медведя геройски погиб мой Барсик».
Борис Завадский
