Сопли

«Одна из самых эмоциональных сцен в сезоне» — так это называлось. На деле это было сопливой грязью, запахом плесени или немытой картошки, застарелого снега, сигарет, замороженных цветов, трупов дождевых червей. Это было тишиной — негородской, непривычной. Шмыгающими кроссовками. Мерзнущей задницей.

Даня раньше в кино не снимался — а в театре все было понарошковое, даже грязь. Поэтому теперь пятый дубль приходилось губы кусать, жмуриться, материться — хоть как-то не думать о липкости в волосах, на шее, за шиворотом, об измазанной куртке, о скользящих по дну могилы ногах, о неизбежной уже простуде после съемочного дня. Орать. Получалось фальшиво — оралось от дискомфорта и отвращения, что-то типа «хочется в ванну», а не «я сломал ногу, а еще никому не нужен и хочу умереть».

Илья подошел к краю — высокий-высокий.

— Хорошо лежится? — рассмеялся. Впервые что-то у Дани не выходило — впервые Илюхиному эго было чем поживиться.

— Толь, будь другом, столкни его сюда! Чтобы выебывался меньше!

Илью скрутило, и на секунду Даня почти поверил, что он собирается плюхнуться в могилу дельфинчиком.

— Сильно замерз? — из-за края могилы возник Толя, сощуренный без очков, весь уложенный, весь в пальто. — Скажи, если что, мы все остановим и на перерыв.

— Да разбежались. Снимаем, раз начали.

Получалось выдавать злость, а не истерическое отчаяние. Получалось злиться — на груди будто лягушка уселась, и было так же мокро, зловонно, пусто, как снаружи, хотелось отодрать эту лягушку ногтями и закопать в могиле. Когда Илья лажал — раз сорок не мог нормально сказать несчастное «Привет» и начинал ржать — всем плевать было, привыкли уже. Зато лажающий Даня — говорящая лошадь, всем надо посмотреть. Как сон, где приходишь в школу без штанов и становишься темой дня.

Надо было собраться. Надо было сосредоточиться. Про Диму вспомнить, про его любови и боли, втиснуться в его неуверенность в себе, надеть перелом на ногу. Толю — смешного, сутулящегося под весом пальто — в Антона вылепить. Убить Илью и построить на оставшейся пустоте что-то большое и важное, единственно важное, раз уж на то пошло. Не думать про грязь. Не думать про лажу. Думать про смерть.

Если бы у Дани спросили, как играть, он бы ответил очень просто: чувствовать как персонаж. Чтобы чувствовать, надо знать, как вещи вообще в жизни чувствуются, поднатаскать сердце подворотнями, поразбивать пару раз, поволочить по полу — и будешь актер. А еще нужно быть психологом-психотерапевтом-психиатром на полставки — другими словами, просто думать головой. У Димы вот — семья далеко, кореша мудаки, бати нет и не было никогда, а лучший друг — вот это вот чудо в зеленых колготках — срать на него хотел.

Илья шутил: «У меня профдеформация, поэтому я могу трахаться только с коллегами». Затягивался дудкой, целуя пластик покрасневшими припухшими губами, пот со лба стирал в разбившиеся кудри и прятал длинные голые ноги под одеяло. Смеялся: «Но ты ебешься так же, как играешь», потому что не мог позволить себе нормального человеческого комплимента. И сиял восхитительным отсутствием чувств.

У Ильи было правило: если тебе кажется, что ты влюбился, подрочи и все пройдет. Опционально: переспи с объектом своей влюбленности, если все совсем плохо, и точно все пройдет. Первое Даня с Илюхиной фильмографией еще в студенчестве пробовал столько раз, что такие числа в приличном обществе не называют, второе — тоже сколько-то, на руках пальцев не хватит. Гипотеза подтвердилась: Илья — неуч с одиннадцатью классами образования, ничего не работает. И не отпускает.

Обоснование у Дани на все лежало готовое — да, Илья был бездарным мажором, мудаком и сволочью, но он был мечтой, он чесал версию Дани из общажного душа в универские времена, создавал невероятную историю из жизни. Зачем Даня ему был нужен — не до конца понятно, конечно, но надо же на кого-то либидо направлять. И сейчас, на дне могилы, с еще не отзвеневшим в ушах Илюхиным смехом — ясно и четко, как прямоугольные края ямы на фоне неба, становилось понятно: это все закончится, взорвется и разлетится осколками. И, возможно, очень скоро — сезон-то почти досняли. И Илья останется чем-то таким: «А я вам рассказывал, как годик жизни нежно трахался с любимым порноактером, а потом съемки закончились, и мы друг другу больше никогда не писали? Очень смешная история, психотерапевт тоже смеется».

Даже во рту стало кисло. Даня иногда включал мозг, напоминал себе, что все Илюхины привычки, манера говорить, мимика, пластика, частокол волн смеха — никакие не харизматичные, а тупые и раздражающие, но когда мозг отключался, хотелось обниматься во сне. Быть человеком, которому он звонит пьяный. Вытаскивать его из говна. И целовать его лицо. И вообще — домой забрать, как неведому зверюшку с улицы, отмывать и тискать.

И было ясно — все закончится. Возможно, скоро. Вернее так: ничего даже не начиналось, потому что у Ильи в том месте, где должны находиться чувства — жвачка с электрошокером или резиновый таракан. Вот такой сон: даришь однокласснице валентинку, и все смеются, потому что ты без штанов.

— Дань, вот сейчас хорошо было! Давай еще один дубль буквально закрепим, чтобы было из чего выбрать.

Даня едва ли чувствовал ноги, когда вылезал из могилы. Зато отлично чувствовал налипший слой грязи — на голове, шее, спине, заднице, ногах до самых щиколоток. Не поваляешься в говне — не снимешь русского кино.

Илья смотрел чуть испуганно — не оленем, как в роли, а что-то вроде «ну ебать ты, я тебя боюсь». И молчал — только челюсть постукивала. Илья был в рубашке поверх футболки — тер ладонями открытые предплечья.

Даня не спрашивал, тепло ли тебе, девица, — просто скинул грязную, но теплую внутри куртку комом ему на плечи. И поцеловал прямо в синие губы — плевать, что при всех, положен же заслуженному артисту хоть какой-то кусок комфорта?

Илья с силой выдохнул, выбивая из носа всю эту землистую плесень и немытую картошку, и впился пальцами в слипшиеся на Данином затылке волосы.