Soon we'll be found

Однажды мы с Натальей Михайловной взялись разводиться. То есть мы не раз, и даже не два брались за этот волнующий процесс. В ста случаях из ста он был связан с тем, что у нас дома все главные. 

Так исторически сложилось, что до встречи мы очень много лет везде были главные, куда нас ни помести, и сильно привязались к такому положению дел, потому что, кроме головняков, оно приносит много пользы. Обеим нам следовало завести по классической (в спорном смысле) женщине, которая любит, чтобы за ней носили и перед ней открывали и делали ей романтик, а не вот это вот все.

Выяснилось это, конечно, сильно не сразу, поскольку, когда мы обрели друг друга, то виделись от силы три часа в сутки. Не так чтобы нам было сложно догадаться, что мы из себя представляем, но о том, что меня никак не устраивала уготованная мне роль, а моя будущая жена никак не желает выходить из своей, мы узнали только когда эти отношения уже нельзя было было безболезненно прекратить.

Два года мы прожили не зная друг о друге примерно ничего из того, что людям следует выяснить в первый месяц. Поэтому когда мы сели на наш последний самолет из России (и с тех пор оставались вместе 24/7), нас ждал сюрприз. Нет, не так. Сюрпри-из!

Сюрприз состоял в том, что в самых адских критических ситуациях мы составляли божественную команду. Нам не нужно было даже обмениваться инструкциями. Невербальные сигналы рождались сами собой: каждая из нас была немножко бейсболисткой, выкидывающей пальцы вверх в секретном жесте — фастбол, керв, слайдер. Но едва критическая ситуация заканчивалась и начинался мирный период, в котором нужно спокойно согласовывать обычные вещи, как внезапно выяснялось, что мы не выносим и не признаем решений друг друга. 

Мы обе всегда были правы, понимаете? 

У нас два разных метода жить эту жизнь, оба рабочие и успешные. Мой заключался в том, чтобы подкрадываться к границам чего угодно — людей или ситуаций — с вежливым лицом и мягко нажимать на них, пока не отыщется просвет для манипуляции или пока не станет окончательно понятно, что передо мной, и как с этим правильно обращаться. Наталья Михайловна предпочитала проламывать границы одним движением, добегать до центра, игнорируя все запрещающие знаки, оглядываться по сторонам и, заметив некоторое недовольство или желтую карточку, со словами “О, а это было запрещено, да?” оставаться там, куда она добралась. Мы неимоверно бесили друг друга, потому что я за ней не успевала и боялась за нее каждую минуту (так делать нельзя!), а она не понимала, почему я медлю (так мы ничего не успеем!). Мы рвали руль друг у друга из рук с криком “Куда блядь!”

В общем, мы умели жить вместе только на войне, поэтому регулярно разводиться начали еще в Таиланде. 

У нас много чего было.

Она разбивалась на байке и гоняла по грязи на квадроцикле; я дважды прошла по краю, поймав восхитительную тропическую лихорадку, продержавшую меня без сознания несколько дней; нас вытряхивали из автобуса военные, обыскивали и тыкали автоматами; мы построили мутноватую бизнес-схему в Паттайе и довольно ясную и простую в Сиемреапе; мы скакали по развалинам храмов XII века; наши родители получали анонимные звонки о том, что мы погибли в аварии с туристическим автобусом; мы летали на самолетах, которые гремели как алюминиевые кастрюли, и на виражах пассажиров прибивало к стенкам салона; мы курили, стоя над кишащей аллигаторами бетонной ямой; мы ночевали на полу заброшенной раздолбанной школы в компании мышиных скелетов; она проплыла через мутное заразное озеро над бамбуковой клеткой с крокодилами и вытащила сетью несколько ядовитых змей, стоя по пояс в воде; на наших сохнущих на солнце полотенцах сидели скорпионы, норовящие цапнуть за лицо любого, кто подойдет поближе; я попала под обрушившееся во время ливня гнездо гигантских тараканов; мы научились ставить полевые ловушки на съедобных клопов; она вдруг принялась делать мебель из бамбука и мы лихо ею торганули перед отъездом из Камбоджи; я вела переписки и заполняла тонны документов на языке, которого не знала, и умудрялась сделать все правильно; на нас откуда ни возьмись выпрыгивали гадюки и щитомордники; нам предлагали проситуток и кокаин; ее однажды пытались похитить и продержали несколько часов у каких-то стремных людей в славном городе Пномпень; мы прошли интервью с офицером ООН, который один во всем мире решал, поедем мы дальше, или нет; за неделю до вылета в Канаду иммиграционная медкомиссия едва не отклонила мой статус, обнаружив у меня рак всего (спасибо, они быстро передумали и даже догадались позвонить); она еще не знала, что больше никогда не увидит родителей.

Казалось бы, после всего этого между нам невозможно бы было и кончик ножа просунуть. Но мы прилетели в Канаду через три года бесконечных проверок на прочность, так ничего друг о друге и не поняв. Мы умели спасаться от опасностей, мы умели не ныть и принимать мгновенные решения, стоя в эпицентре пиздеца, мы все на свете умели, кроме как жить вместе как все нормальные люди. 

Нас портила наша тотальная самостоятельность, внутренний запрет полагаться на кого-то кроме себя, расслабляться и поворачиваться спиной, потому что за время прежней жизни мы хорошо выучили, что это опасно, что тебя подставят, предадут и оставят выгребать в полном одиночестве — неважно, каким количеством биологических материалов ты обменивалась с этими людьми, что они тебе обещали и в чем признавались. Мы были вместе, но глубоко внутри — каждая сама за себя.

Мы не были несчастливой парой. Можно подумать, будто мы не любили друг друга, но это неправда. Если бы не любили, пожалуй, столько бы не продержались. Нам вместе было ужасно весело. Мы как никто умели смешить друг друга и подбивать на немыслимые авантюры. Просто мы были странные. Прежде с нами не могла нормально ужиться ни одна женщина. Им все время не хватало чего-то, чего ни одна из нас не могла дать. Хотя нам всегда доставались вполне подходящие: мне — творческие, ей — готовые ждать дома с борщом после всех ее ежедневных подвигов. Мы же в этом смысле совершенно друг другу не подходили. 

По статистике на 2017 год не более 25% пар сохраняли отношения в течение года после получения убежища. Люди не выдерживают такой встряски, иногда им просто невозможно оставаться вместе, повидав друг друга слабыми и отчаявшимися. Иногда длительный стресс разваливает все к чертям подобно корням растений, разрушающим каменную кладку. Мы же каким-то чудом продержались полтора года и заключили брак. 

У каждой, кроме законодательно подкрепленной любви и налоговых льгот, была своя причина. У нее была депрессия и она искала стабильности хоть в чем-то, я хотела показать средний палец всем, кто долгие годы рассказывал мне, как это все ненормально и не должно существовать вообще, не то что в легальном поле. 

Сразу после получения брачного свидетельства мы продолжили разводиться. Мы и так делали это при каждом удобном случае. Иногда я самым безысходным образом понимала, что в эту минуту не могу с ней жить. Не могу, и все. Она, в свою очередь, только раз сказала: “Я ждала, когда мы наконец доберемся до Ванкувера, и все, я наконец-то отпущу тебя со спокойным сердцем”, и больше никогда в таком не признавалась, но я-то знаю все о своей способности доводить людей до ручки, и с ней собственный арсенал всегда использовала на максималках.

А потом никто не знает, что произошло. Три года назад нам все надоело. Мы страшно устали и поняли, что еще одного кризиса просто не преодолеем. Поэтому договорились все бросить и никак больше не бороться за эти отношения. Юридически мы тогда уже совместно владели компанией но, к сожалению или к счастью, мы не из тех людей, кто станет жить друг с другом только из экономических соображений. 

Мы понятия не имели, что прямо в эту минуту, разведясь почти окончательно и бесповоротно, на нано-расстоянии от того чтобы разъехаться, перезапускаем наши часы и начинаем знакомиться друг с другом как нормальные взрослые люди, которым больше ничего не нужно, они все видели, ничего не ищут и не собираются ни с кем ни в чем соревноваться. Нам просто никто не подсказал, что давно нужно было бросить эту битву за главенство в принятии всех решений подряд. Обеим, одновременно. 

Мы не стали другими в своих способах жить, но вдруг оказалось, что можно ныть и жаловаться, можно заболеть, проспать, забыть, никого не победить на этой неделе, не показывать друг другу охуенный KPI раз в сутки. Да что там, можно даже реально проебаться по-крупному, оказаться несовершенной во всем на свете, и все равно остаться любимой.

Просто за то, что ты есть.

Потому что любовь, это не соревнование в совершенстве, любовь — это та  глубочайшая степень доверия, когда ты не боишься снять доспехи и явить себя.

Настоящую. Уязвимую. Человеческую.