Сон
Галамай К. М.Октябрьский ветер сегодня был особенно пронзительным. Он срывал с деревьев последние, уже не золотые, а бурые и хрупкие листья, и они шуршали по асфальту, словно чьи-то тихие, запоздалые признания. Я ходил около часа. Просто шел, не выбирая маршрута, позволяя ногам вести меня сквозь холодеющие сумерки, пока мысли, тяжелые и вязкие, как этот октябрьский воздух, кружили вокруг одной единственной, не отпускающей оси.
Я рефлексировал. Или, скорее, пытался заговорить свой собственный страх. Страх завтрашнего дня. Страх, который не имеет лица, но имеет вес. Он давит на грудь, когда гаснет свет.
Знаете, почему я мало сплю? Окружающие, если и догадываются о масштабе моей бессонницы, часто списывают это на стресс, на неправильный режим, на избыток информации или на какие-то внутренние демоны, с которыми я не могу договориться. Иногда мне кажется, что они думают: я делаю это назло. Что я такой плохой, непослушный, бунтующий против естественного ритма мира. Но правда гораздо банальнее и оттого гораздо страшнее.
Я боюсь засыпать.
Сон для большинства — это передышка, маленькая смерть, которая обещает воскрешение утром. Но для меня сон — это репетиция небытия. Это добровольный отказ от контроля, от сознания, от «я». Когда я закрываю глаза, я чувствую, как почва уходит из-под ног, как я проваливаюсь в черную, вязкую пустоту, где нет ни времени, ни пространства, ни меня. И главный ужас не в том, что я могу увидеть кошмар. Кошмар — это всё еще работа мозга, это всё еще жизнь. Ужас в том, что я могу просто не проснуться. Что эта черная вода сомкнется над головой навсегда, и завтрашнее солнце будет светить уже для кого-то другого, а мое «завтра» просто не состоится.
Этот страх не возник на пустом месте. Он не был порожден какой-то конкретной трагедией или болезнью. Почему-то, начиная лет с четырнадцати-шестнадцати, я живу с четким, кристально ясным ощущением, что не проживу долго.
Вы помните этот возраст? Время, когда мир перестает быть декорацией, а становится вопросом. В детстве смерть — это что-то, что случается с другими, старыми и дряхлыми. В четырнадцать лет ты вдруг осознаешь ее не как факт, а как перспективу. Как тень, которая стоит ровно за твоим правым плечом. Я помню эти ночи, когда я лежал в кровати и с ужасом слушал, как тикают часы, понимая, что каждая секунда — это не шаг вперед, а шаг к краю. С тех пор внутри меня поселился странный, фантомный счетчик. Я не знаю, какие на нем цифры, но я чувствую, как они убывают. Я живу с ощущением, что мой лимит времени короче, чем у остальных. Что мне отведено меньше кругов на этом аттракционе.
Из этого ощущения вырастает другая, казалось бы, парадоксальная вещь: я живу каждый день так, словно он последний.
Со стороны это может показаться красивой философской концепцией. Carpe diem. Живи моментом. Но на практике это не имеет ничего общего с радостью или гедонизмом. Это изматывающая, лихорадочная жадность к миру. Когда ты знаешь (или чувствуешь нутром), что завтра не будет, ты пытаешься ухватить, вобрать в себя сегодня до последней капли. Ты смотришь на лица людей, на излом облаков, на то, как падает свет на стену, и в этом взгляде нет легкости. В нем есть отчаяние коллекционера, который знает, что его коллекции сегодня сгорят.
Но здесь кроется главная ловушка, над которой я размышлял сегодня во время своей часовой прогулки.
Если каждый день — последний, то почему я так боюсь завтрашнего дня?
Потому что логика разума и логика экзистенциального ужаса говорят на разных языках. Разум говорит: «Раз ты живешь как в последний раз, тебе должно быть все равно, что будет дальше». Но та часть души, что застряла в шестнадцатилетнем возрасте, шепчет: «Ты не имеешь права умирать сегодня. Ты еще не успел. Ты не готов. Тебе нужно еще одно утро».
Я боюсь завтрашнего дня, потому что завтра — это требование продолжения. Завтра требует от меня присутствия. А я так устал от этого напряжения. Жить каждый день как последний — это значит постоянно стоять на краю обрыва и балансировать, расставив руки. Это колоссальное напряжение мышц, это невозможность расслабиться. И когда наступает ночь, когда тело требует отдыха, мой разум включает сирену. «Не закрывай глаза, — кричит он. — Если ты закроешь глаза, ты согласишься с тем, что история закончилась. Держись за сегодня. Даже если оно болит. Даже если оно пугает».
Я шел по парку, и фонари уже зажгли свой тусклый, болезненно-желтый свет. Прохожие спешили домой, к ужину, к теплу, к своим маленьким, понятным заботам. Они доверяли завтрашнему дню. Они знали, что утро наступит, и это знание делало их шаги легкими. Я смотрел на них и чувствовал себя самозванцем в этом мире людей, которые верят в бесконечность.
Я боюсь завтра. Но еще больше я боюсь своей усталости. Я устал быть часовым, который охраняет собственное сознание от ночи. Я устал от этой фантомной боли несуществующего конца.
Сейчас я вернусь домой. Я заварю чай, хотя он не согреет. Я выключу свет. Я лягу в кровать, которая кажется мне то ли алтарем, то ли эшафотом. И я снова попытаюсь договориться с темнотой. Я буду убеждать себя, что сон — это просто пауза, а не точка. Что завтрашний день — это не угроза, а просто еще одна комната, в которую мне придется войти.
Я не знаю, проснусь ли я завтра. Никто на самом деле не знает, даже те, кто спит без задних ног. Но разница между нами лишь в том, что они верят в свое бессмертие, пока я знаю о своей хрупкости.
Я закрою глаза. Я сделаю этот маленький шаг в небытие. И, может быть, именно сегодня, отпустив этот страх, я наконец-то смогу просто уснуть. А если не смогу... что ж, значит, этот день действительно был последним. И я прожил его, глядя прямо в глаза своей темноте.