Somniferum

Будильник. Холодный душ, свист старого чайника, обожжённый о кипяток язык. Снова брызги воды на лицо, так сложно поверить, что утро соизволило сменить бесконечную зимнюю ночь. Подгоняющий луч на морозных узорах, валяющаяся со вчера одежда. Если опоздать на учебу, ничего ведь не случится? Пальцы гладят тонкую кожу запястья: раз, два три. Соскользнув, подтягивают сарафан. Ей давно приходится подстраивать жизнь так, чтобы не становиться совой, но при этом оставаться в рассудке. Днём всё монстры в шкафу, а ночью приходится караулить, чтобы они не выползли. И вроде уже не маленькая девочка, но с каждым разом засыпать становится все страшнее, от чего кошмары все чаще заглядывают на огонек, оставленный гореть в старом торшере.

Днём ничего не напоминает о прошедшем сновидении: конечно, важнее следить за чистотой в тетрадях и вокруг себя, тут не до детских глупостей. «Пожалей себя сам» — слоган, который Агата выводит раз за разом в очередной анкете одноклассницы. Пусть она не всегда ему следует, но она желала, чтоб о ней хотя бы думали так, как ей хотелось выглядеть для себя и окружающих. Поначалу она срывалась в ночные звонки первым попавшимся контактам, напряжение чувствовал даже телефон, постоянно вылетающий из своей подставки от дрожащих рук. В какой-то момент девушка просто устала пугаться, так что сонливость пересиливала ее. Агата ложилась лицом к стене, укутавшись в одеяло так плотно, словно от любого голого миллиметра тела зависела жизнь. Ветки царапалась в окно, от старости скрипели петли серванта в соседней комнате. Днём это такая ерунда. Если закрыл глаза — открыть право не имеешь. Рука ни за что не должна лежать под головой, если не обмотана одеялом. Сердце простукивает до пружин в кровати. И всё-таки страшно было.

Затем снова душ, завтрак, созвоны и домашние хлопоты. Живя девушка за полярным кругом, она давно бы сошла с ума. Но ко всему можно привыкнуть. Если вымотать себя настолько, что не будет сил даже мыслить о чем-либо, никакие кошмары тебя не беспокоят. Точнее, как: думать-то ты о них не можешь, только они про тебя не забывают. Но это уже отдельная история.

— Что-то ты совсем бледная сегодня.

Агата устало посмотрела на собеседника, как если бы это не было ее обычным состоянием.

— А ты всегда бледный, я же молчу об этом.

— Да ну ладно тебе, — он повернулся, наблюдая, как спутница не совсем умело стряпает у плиты, — видно же, сама не своя. Опять кошмары?

— Да, опять!

Тряпка в ее руках отозвалась одним глухим шлепком. Агата нетерпеливо обошла стол и села напротив.

— Федь, и без тебя тошно. Мне твои советы как мёртвому…

Фраза осталась висеть в воздухе. Девушка сгорбилась и положила локоть на спинку стула. Ножки заскользили по полу, Федор неспешно подошёл сзади и положил руки на чужие плечи. Агата часто пропускала начало занятий, но если она не приходила вовсе — значит, нужно начинать обзванивать морги. Глубокие — а главное, реалистичные — кошмары вполне являлись весомой причиной для пропуска в глазах всех друзей.

— Ты представляешь, ну? — резко затараторила она, — Ночь, темень кромешная. Я иду, главное… откуда я вообще иду в такое время? Не важно, Бог знает эту дуру. Главное, в обеих руках пакеты несу. Думаю: ну, срежу. Захожу я в переулок, как всегда, а там лежит. Вот вниз лицом, в сугробе, я не подхожу, вдруг что… и правда: появляется рядом ещё мужик, его за шиворот поднимает, или за капюшон, а там, мать твою! Полон рот зубов, они у него посыпались, прямо вот на снег. И так много. Я как тебя все это видела.

С минуту они сидели в тишине. Парень осторожно поглаживал за плечи, успокаивая:

— Жуть какая.

— А-а, жуть… хоть вообще спать не ложись теперь.

Фёдор подвинул стул и сел рядом, сцепляя свою и ее ладонь в замок.

— Хочешь, — наконец заговорил он, — останусь с тобой сегодня. Ляжешь пораньше, выспишься. А я буду отгонять твои кошмары.

Впервые за вечер Агата посмотрела ему в глаза. И рассмеялась.

— Дурной ты. Как из книжки. Начитался, да?

— Начитался.

— Вижу, что начитался!

Вафельные полотенце, все это время лежавшее на коленях, вновь глухо проскулило, ударившись о чужое плечо. Никто не обижался. Он знал, что это особый жест. Колыхнулись лепестки белого мака, стоявшего в стакане с ледяной водой прямо на краю стола. После этого маленького дурачества ничего не происходило, кроме рутины: обед, уборка, мытьё посуды. Поход в магазин, вновь готовка ужина и домашнего задания. Они даже позволили себе поддаться гниению на диване перед телевизионной коробкой, на которой было всего три канала, разнообразием не отличавшимися. В шкатулке рядом с ним лежали сбережения на видеомагнитофон, маленький семейный бюджет ещё несформировавшейся ячейки общества. На тонком женском плече лежала не уступающая ей мужская рука.

— Что это у тебя тут?

Агата с непониманием следила за направлением взгляда, который падал на ее же запястье.

— А, это? Ставлю царапины когда просыпаюсь, чтобы не путать сон с явью. Только после кошмаров.

Большой палец подтянул длинный рукав пижамы, после чего прошёлся по неряшливым отметкам.

Раз, два, три.