Солнце под волнами

❗ ВАМ НЕ ПОНРАВИТСЯ ЭТА РАБОТА, ЕСЛИ ВЫ ЛЮБИТЕ ФЛАФФ, ЗДЕСЬ НЕТ ЗЕФИРА, ЧИТАЙТЕ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ

Иллюстратор

Отец Панси — Артур Уолберг, заведующий отделом биотехнологической нейроиммунизации в Xander Sciences — знал, как работают чувства и тело на клеточном уровне, буквально на уровне молекул. И Панси, выросшая среди микроскопов, графиков и обсуждений транскрипционных факторов, часами спорила с ним, жонглируя названиями белков, которые регулируют привязанность у волков и депрессию у рыб. Поэтому и с любовью все казалось простым: сперва мозг включал награду, потом цеплял страх потери, и только потом — если повезет, — включалась привычка. Панси не верила в любовь как в судьбу, только как реакцию организма на внешний раздражитель, часто красивую — но никогда до смерти. И сейчас, стоя у картины «Солнце под волнами» и бросая взгляды на художника, Панси впервые в жизни стало страшно, что она не способна считать реакцию на уровне клеток и ее мозг сломался.

В галерее душно, система вентиляции не справляется. Самая жаркая неделя в году: кондиционеры работают на износ, город плавится, стены зданий, асфальт — как кипяток. Капелька пота стекает между грудей, вдох тяжелый, воздух горячий. Она поворачивает голову, и Рафаэль уже рядом. Ни звука, ни шума шагов — просто появился как мираж в пустыне.

— Как вы…

— Не стоит создавать волн, если нужно остаться незамеченным.

У него фиолетовые волосы, у нее — стук сердца в горле. У него глаза — розово-синие, как кровь в воде, у нее — дрожь в коленках. Панси пытается анализировать цепную реакцию внутри, но формула обрывается от встрявшего в скобки знака вопроса.

— Хотите, подарю вам эту картину? — голос у него тихий, мягкий.

Панси переводит взгляд на полотно. Под синим мерцанием воды, сквозь пену и световые преломления, расплывается лицо девушки в красном свечении, оно зовет прикоснуться. Панси продолжает думать о химической реакции, чтобы выровнять дыхание: гипоталамус подает сигнал в гипофиз, выбрасывая гормоны. Дофамин — первый. Электрический отклик удовольствия, легкий прилив эйфории, поэтому сердце стучит так радостно. За ним — адреналин, ускоряет пульс, сужает сосуды, от этого дрожат колени. Кожа покрывается тонкой сеткой пота — симпатическая нервная система принимает командование. Любовь всего лишь химия, нейропсихологическая стимуляция, коктейль из веществ, взрыв синапсов, гормональные вбросы, заложенные эволюцией, чтобы выбрать партнера и размножиться.

— Нет, — говорит Панси немного хрипло, — я могу позволить себе купить эту картину.

Рафаэль тепло улыбается, и по позвоночнику бежит колючая ледяная искра. Мозг распознает выражение лица как сигнал: безопасно, приятно, знакомо, только тело реагирует как на близость. Серотонин поднимается волной, сбивая равновесие: ей хочется качнуться ближе, чтобы вдохнуть воздух, где только что были его слова. Окситоцин активируется почти сразу — слишком рано. Он должен стать следствием прикосновения, интимности, но происходит ошибка распознавания, биохимический сбой — из глубины взлетают бабочки и мягко и мучительно ломают невесомые крылья о внутренние стенки живота.

— Тогда картина не продается, — повторяет Рафаэль извиняясь, но во взгляде нет сожаления. — Я хочу сделать вам подарок.

— Спасибо, — тихо говорит Панси, сама не узнавая свой голос.

— Я передам управляющему, ее доставят сегодня же. — Рафаэль кивает. Красивые пальцы едва касаются угла холста, и он шутливо добавляет: — Держите ее подальше от прямого света.

— Почему? — удивляется Панси.

Рафаэль смотрит на Панси, и от взгляда бабочки умирают, падают в желудок камнями.

— Потому что некоторые вещи должны оставаться темноте.

Резкий запах хлора раздражает рецепторы, на стенах дрожат жидкие тени волн, свет рассеивается тускло, лампы под потолком качаются, будто под водой они — а не она. Резиновая шапочка прячет рыжие волосы, очки плотно прижаты к тонкой коже в веснушках у карих глаз — все как обычно на тренировке, только что-то не так.

Слишком пусто, слишком тихо, слишком медленно, слишком холодно. Самая жаркая неделя лета, температуру воды обеспечивают специальные медиаторы, но Панси чувствует себя в полынье. Адская стужа оборачивается кольцом на талии, держит льдистой рукой позвоночник, вгрызается острыми зубами в ребра. Вода гуще обычного, она не толкает вперед — она держит.

Панси останавливает заплыв на середине бассейна, поднимает очки, шевелит ногами, чтобы не пойти ко дну. Синяя дорожка под ней шевелится. Панси вытирает ладошкой лицо, убирая капли, поднимает голову: потолок слишком далеко, и ей кажется, что бассейн стал глубиной с океан.

Всплеск.

Панси оглядывается — никого. Надевает очки, собирается плыть, только тьма поднимается из бездны, и мурашки поднимаются с ног к самой макушке.

Под ней.

Что-то.

Огромное.

Исполинских размеров змеистое тело.

Всплеск!

Вода схлопывается над головой.

Длинные, шершавые от чешуек пальцы тянут лодыжку, панси делает рывок к поверхности, паника сжимает сердце, адреналин швыряет в движение, сосуды сужаются, сердце срывается с ритма, мышцы заливает мгновенной силой, центр дыхательного контроля вопит: «Поверхность! Воздух!», Панси машет руками и ногами, пытаясь оттолкнуться от плотной толщи, уровень углекислого газа в крови стремительно растет. Начинается гиперкапния, сознание путается, грудную клетку сводит, далекий потолок мутнеет, будто глазные яблоки наполнены едкой водой. Сигналы тревоги обрушиваются на кору мозга, размывая все, кроме простой мысли:

я задыхаюсь.

Тело в панике. Гипоксия. Грудная клетка раздувается, и легкие мощным движением мехов вдыхают воду — смерть со вкусом хлора и минералов. Пульс глухим барабаном гремит в ушах. Тело теряет чувствительность. Мир внутри глохнет, рушится в точку, погружается в черноту. Мозг отключает сознание, чтобы защититься. Последнее, что она видит под закрывающимися веками, — волны, изломанные, как стекло.

И Панси просыпается, выныривая из сна с рваным вздохом, хватает руками шею, делает крупный, объемный вдох, соскальзывает с сырой простыни на ледяной пол — посреди самой жаркой недели за год. На стене, в полумраке, картина сияет отраженным светом уличного фонаря. Панси кажется — всего на миг, — что вода на девушкой шевелится.

Свет фонарей дрожит в листве. Летний вечер влажный и липкий, но Панси все равно кутается в легкий палантин — скорее защита, чем попытка спрятаться от легкого ветра. Рафаэль сидит у края фонтана спиной к ней. Услышав шаги, не оборачивается.

— Ты пришла, — говорит он тихо, почти ласково, и она чувствует, как тело среагировало раньше сознания. Дрожь. Непонятная, неподдающаяся анализу.

— Ты писал, — закругляет она и вдруг выдыхает: — Но потом перестал отвечать.

Рафаэль поворачивает голову. Свет падает на лицо. Глаза — розово-синие, как кровь на льду, холодные и глубокие. Он улыбается уголками рта. Она садится рядом рядом, слишком близко, почему он такой стылый, если стоит жара? Плечо касается плеча, и кожа Рафаэля — стекло, а не плоть.

— Я рисовал и увлекся.

Панси тянется к нему, неуверенно касается пальцами щеки, и кажется, будто трогаешь эмаль, и он позволяет, смотрит слишком долго, на губы, на шею, на длинную кость ключицы — смотрит жадно и вдруг моргает.

Стремительно быстро сбоку — от виска к носу, — скользит перламутровая полупрозрачная пленка.

Пленка закрывает радужку, как засов закрывает дверь.

Рафаэль не опускает веко сверху вниз, как человек.

Рафаэль моргает как акула, защищающая глаза во время атаки.

Панси отдергивает руку. Рафаэль берет ее ладонь в свою и подносит к губам, словно ничего не случилось.

Все это — вечерний морок, и только.

— Иногда ты смотришь на меня... голодно, — шепчет Панси.

— Возможно, так и есть, — Рафаэль слегка прикусывает кожу на костяшках. — Ты вкусная. Тебя хочется попробовать.

Рафаэль улыбается — и Панси тоже. Ладонь в его руке становится горячей несмотря на холод его пальцев, в ушах нарастает гул. Панси не вырывает руки, она не двигается вообще.

Еще вчера она бы объяснила это химией. Адреналин поднимается при угрозе, дофамин — награда за внимание, окситоцин — из-за тактильного контакта. Все цепи сигналов знакомы: гипоталамус — гипофиз — надпочечники. Все, что другим кажется волшебным, давно разложено на нейромедиаторы.

Но сейчас — никакая формула не работает, ни один белок не укладывается в схему.

Еще вчера она сказала бы: сбой передачи между синапсами.

Но сейчас она может подобрать только одно слово:

влюблена.

   Панси всегда считала, что любовь можно разложить до формулы, но оказалось, что она просто никогда и никого не любила. Она прижимает палантин к лицу, потому что ей чудится, будто он пахнет Рафаэлем. Он смеется — и Панси смеется тоже; она даже не понимает почему, из-за чего, но чувствует дрожь за ребрами. Он берет за запястье — и Панси на миг застывает, смотрит на место контакта как на единственную точку реальности. Панси смотрит на картину и шепчет «Ты тоже скучаешь», когда он не отвечает. Сначала ей кажется, что он не отвечает потому, что занят, потом — потому что злится, затем — потому что разлюбил. Она прокручивает варианты и сценарии, пока не заболит голова. Сообщение «Милая, рисовал, извини» — и снова дышится.

Рафаэль никогда не говорит «Панси». Он говорит:

   «Моя».

   «Милая».

   «Теплая».

Он дает имена, как дает названия картинам. Она заходит в студию, видит свежие мазки на холсте и думает: если рисовал не меня — мне станет физически больно.

Однажды ночью она просыпается в его холодных руках, и он смотрит на нее. В темноте его зрачки расширяются слишком сильно, точно он способен видеть через густой мрак, в красивых глазах — ничего. Дышит слишком ровно, нечеловечески ровно, иногда его дыхание пропадает совсем, и Панси вздрагивает от тишины. Он улыбается:

— Ты дрожишь. Я делаю что-то не так?

И она улыбается тоже, оставляет тревогу умирать в глотке, не дает превратиться в слова. Рядом с ним — как на дне океана: нет ветра, нет боли, нет мыслей.

— Ты рядом, и все исчезает, — шепчет тихо и доверительно, целует ключицу, — даже воздух.

— Так и должно быть, — Рафаэль проводит пальцем по тонкой шее, измеряет длину артерии. — Ты боишься спать, правда?

Панси кивает, утыкается лбом в мужскую грудь, слеза катится по щеке, огибает темные веснушки. Раф отстраняется, аккуратно снимает слезинку фалангой, слизывает кончиком языка — ему интереснее состав, а не причина.

— Я знаю, как сделать сны хорошими, — он склоняет голову, поднимает ее лицо за подбородок, целует нежно, долго и мучительно, и Панси отвечает, кладет ладони на ледяные плечи, притягивает себя ближе. Он отстраняется, жарко шепчет в губы интимное, вечное, идеальное: — Я возьму тебя с собой туда, где не будет боли. Ни ветра, ни боли, ни мыслей, все исчезнет, даже воздух. Тебе не нужно дышать, когда рядом я.

Рафаэль ложится сверху, устраивается между ног, и у него ледяное тело морского бога, от него пахнет свежей волной, бурной пеной, и Панси запрокидывает голову, чтобы он ласкал поцелуями ключицы и шею, жадно и голодно. Рыжие волосы на подушке — как солнечные лучи, комната полнится стонами, хотя он даже еще не начал, ночь — жаркая, он — холодный, она — ломкая, тело ломит приятно после его любви, и она готова еще. Ладонь сжимает грудь, скользит по животу вниз, по твердому изгибу лобка, к раздвинутым ногам, Раф приподнимает таз, касается клитора тремя пальцами сразу, прижимается крепче. Панси вздрагивает, дрожит под ним, думает, что не кончит долго, но несколько настойчивых движенией по кругу, вверх и вниз, по кругу, влево и вправо, несколько мокрых, требовательных движений, и губы находят губы, и он крадет долгий стон из рта.

Дрожь еще мучает тело, когда когда он упирается крупной головкой и влажно входит — медленно, глубоко и лениво, как ледяной прилив находит на горячий песок, и Панси отзывается криком, выгибается в руки, и мужские ладони скользят по телу — спине и ребрам, будто пальцами пересчитывает и перечитывает. Ее пальчики вцепляются в сильные плечи, кожа гладкая и холодная, как стекло, ногти полосуют лопатки — и линии ползут красными жабрами по широкой спине.

Он замирает в ней, ладонь ложится под поясницу, притягивает к себе, Панси раскрыта и уязвима, Рафаэль двигается быстрее, толчки тяжелые, рваные, бьют волной, Панси бедрами ловит ритм, ногти глубже врезаются в кожу — океан обрушился штормом, и корабль идет ко дну, и исчезнуть было бы сладко, и это и есть любовь — крик утопающего в ночи, а не формула на доске. Пульс сбивается, пульс захлебывается, Панси тонет с каждым толчком, задыхается, кричит — «Рафаэль», он поднимает волны и шепчет в шею.

— Что, моя? Что, хорошая… — губы ласкают кожу, голос хриплый, будто простуженный, — такая теплая, пусти глубже, дай войду, дай поцелую… Кричи, ласковая, кричи, живая, шумная, ах, Панси, я хочу тебя съесть, — еще толчок, и тон ниже, опаснее, жуткий и незнакомый. — Умница, прими вот так… Девочка моя, кричи вот так… — губы прижимаются к подбородку, уголку у рта, — вот так, милая… Вся моя… Вся хорошая…

Дно ударяет в спину, вышибает из легких воздух — нет ни ветра, ни боли, ни мыслей, только его напевность, только голос, только песок и галька под ягодицей, зубы сжимают горло, рука крепче сжимает ее бедро, оставляя след. Панси распахивает глаза, открывает рот, кислород жадно пьет как воду, и он прижимается ртом своим, обрывая вдох, — язык упирается о язык, сердце толкает кровь, девичьи руки толкают в бедра, он входит глубже, кончает тоже — и соль на коже, и соль внутри.

Улыбка тянет губы, она лежит под ним, она дрожит под ним, он целует успокаивающе в висок, тянет волосы, заставляя поднять лицо, и улыбка тянет губы — не потому что легко и понятно, потому что тело выбрало, сердце выбрало, разум уже утонул. Рафаэль падает рядом, пульс уходит в ладонь на горле, он делает вид, что дышит — тяжело и часто, Панси запирает выдохи в легких, потому что это и есть она — до последнего вздоха, до гроба, до самой смерти, до последнего «я твоя».

— Иногда мне кажется, — шепчет Панси, наконец отпуская вздохи, прижимаясь щекой к груди, — что ты хочешь меня… не по-настоящему. А как… как зверь хочет плоти.

Пальцы скользят с шеи под кость за ушком, замирают на затылке — он изучает форму, как изучают рельеф на дне. Рафаэль медленно тянет ближе, целует в носик.

— Это и есть любовь, разве нет?

Отстраняется, смотрит странно: глаза синие-синие, как кристаллик льда, и в них — ничего, тишина после шторма, когда все уже утонуло и мачта разбита в щепки.

— Если бы ты умерла у меня на руках, — говорит он нежно, — я бы нарисовал тебя оттенками крови и соли.

Раф берет Панси за подбородок, разглядывает лицо, и Панси улыбается, потому что если в этом есть хоть крупица любви — она готова быть съеденной и готова тонуть.

Если выбросить ровное постукивание серебра о фарфор — белый, с голубой каемочкой, — то за столом тишина. Артур Уолберг сидит с прямой спиной, сдержанной, почти надменной осанкой человека, воспитанного в строгой школе мысли и манер. Белоснежная рубашка без единой складки, запонки с выгравированными инициалами X. S., но взгляд — теплый. Каждый раз, глядя на Панси, лед в глазах оттаивает, и на губах появляется умилительная улыбка: будто он смотрит не на взрослую девушку, а на младенчика с маленькими пальчиками, розовыми щечками и желтым пушком вместо волос.

— Плохо спала? — спрашивает Артур небрежно и почти между делом, но при этом почти не отрываясь от лица дочери. В голосе нет упрека — только внимание и глубокое, едва ли не научное участие.

Панси молча качает головой. Она не касается вилки, просто смотрит в тарелку.

— Плохой сон усиливает выработку кортизола, — мягко говорит Артур. — Повышается тревожность, снижается нейропластичность. Организм входит в фазу компенсации. Все воспринимается... острее, чем есть на самом деле.

Подает чашку с зеленым чаем. Танины улучшают кровообращение, тепло — на удивление в самую жаркую неделю — остужает. От заботливого жеста Панси становится стыдно. Их дом построен на прозрачности: чувства раскладывались на химические уравнения и поддавались анализу. Отец объяснял, как происходит влюбленность и как проходит тревога, поэтому она делилась всем — первым поцелуем с мальчиком, страхом перед экзаменом. А теперь у нее — секрет, секрет с фиолетовыми волосами и глазами цвета крови в море. Он дышит в телефон перед сном, приходит сообщениями поздно ночью, смотрит с полотен.

Чай обжигает пальцы, Панси поднимает глаза, чтобы не смотреть на отца. Потолок в столовой высокий, почти музейный. Над входом — массивная инсталляция, давно висящая, незаметная за привычкой: скелет морского чудовища. Артур установил его, когда Панси исполнилось шесть, и тогда она звала его «Плавник», сейчас бы назвала монстром из глубин. Гигантское, метров шесть или все восемь тело — вытянутое, змеевидное, в мощных позвонках. Ребра из крупных костей сходятся в грудную клетку, которая слишком напоминает человеческую. Хвост — как у змеи, но с рыбьим плавником из тонких и длинных косточек.

Чай обжигает губы. Панси сглатывает.

— Мне снятся кошмары, — говорит она тихо. — Почти каждую ночь.

Артур наклоняет голову, смотрит встревоженно, легко касается маленькой ручки — ему до сих пор кажется, что она детская.

— Посмотрю твой трек сна, — обещает ласково. — Соберу базу визуальных триггеров, уберем лишнее. Солнышко, может быть, что-то в доме расстраивает тебя? Переделаем.

Панси кивает, глядит в тарелку. За окном тяжелеет. Самая жаркая неделя разрождается грозой. Небо наконец-то начинает трескаться, за окном собираются седые и синие, почти чернильные клубы, накатывают приливом, закрывая пепельными волнами солнце. Артур что-то говорит, но слова доносятся как сквозь толщу воды, Панси слышит собственный пульс.

Тяжелая капля ударяет в стекло, за ней — вторая, потом — сразу десять. Сначала одиночные, потом плотные, частые, как барабанная дробь, ветер поднимает шторы. Столовая темнеет. Потолок кажется выше, чем был минуту назад, скелет Плавника — массивнее, ближе. Человеческий череп чуть склонился к кости ключицы, прислушиваясь. Панси сидит неподвижно. Тень от лампы двигается по полу, как от живого огня. Воздух в помещении меняется — становится влажным, спертым, пахнет солью, мертвой рыбой.

Панси кивает, да, мертвой рыбой, глядит в тарелку: паста с морепродуктами, щупальца кальмара влажные, с белыми сосочками, похожими на молочные зубы, и Панси не сразу понимает, что не так.

Запах меняется. Вместо базилика и чесночного соуса — соленая вонь, как из ведра с тухлыми окунями, стоявшего на солнце.

Щупальца извиваются как черви, оставляют на белом фарфоре прозрачные следы из слизи.

Панси резко вскакивает, больно задевает локтем край стола, с шумом опрокидывает стул.

Рафаэль смотрит из-за развернутого мольберта, откладывает кисть. Синие глаза снова слишком яркие, слишком льдистые, как у глубоководной твари, он подходит ближе, берет лицо в ладони.

— Мне страшно, — выдыхает Панси, лицо раскраснелось от слез. — Что-то не так… Что-то в доме… Я не понимаю. Мне страшно.

— Я могу увезти тебя, — шепчет Рафаэль. — Туда, где нет ветра, где не будет боли, где не останется мыслей.

Панси яростно кивает, она всю жизнь ждала этих слов, сжимает его запястья, подбородок дрожит от слез.

Едут молча. Ветер в открытом окне стонет в ветвях деревьев, но Панси не слышит воя — только собственный пульс и гул, идущий, кажется, не от двигателя, а из глубин под асфальтом. Панси бросает взгляд на обочину: там, за стеклом, между столбами, скользят темные силуэты, вытягиваются, изгибаются, как водоросли в воде, как чернильные змеи, плывут за машиной, как плывет Плавник под потолком столовой, скалят зубы — острые, как рыбья кость, прозрачные, как стекло. Панси вздрагивает, вжимается в сиденье. Рафаэль кладет руку на девичье колено.

— Я с тобой, — говорит он. — Мы с тобой.

Пляж Уайт-Сэнд пуст, шаги тонут в рыхлом белом песке, нагретом за день до кипятка, песчинки жгут щиколотки; море тянется до горизонта, море волнуется, волны ворочаются, как живые, будто что-то огромное под толщей воды шевелится от нетерпения, поднимается с глубины. Пена на гребнях не белая — сероватая, грязная, ветер приносит запах соли и водорослей. Панси смотрит на море и не может дышать — Рафаэль не дышит уже давно, море зовет напевностью прилива, море хочет лечь на грудь, прижать к себе, утянуть на дно, где ни ветра — здесь вообще нет воздуха, ни боли — умирать сладко, ни мыслей — только песок на дне и галька под поясницей.

Панси заходит в воду без страха, она профессиональный пловец, холод кусает за щиколотки крошечными зубками, лед воды стягивает кожу, вода доходит до бедер, и дыхание сбивается, до ребер — и сердце съежилось,    

Панси делает глубокий вдох и рывком ныряет.

Всплеск.

Вода схлопывается над головой.

Рафаэль заходит следом, силуэт размывается в пене и тени. Панси плывет за ним точными гребками, как училась, держит дыхание, усталость уходит, уходит тревога, уходит мутная пленка с разума — и уходит берег. Панси останавливается, разводит руками воду, качается на волнах, оборачивается — и нет горизонта, и небо как вода, и вода как небо. Вспышка молнии на секунду подарит день, и везде, куда ложится взгляд, — одинаковое море.

Она одна.

Она не знает, где берег.

Она не знает, где Рафаэль.

Она не знает, в какую сторону плыть.

Панси смотрит вниз, видит дно: темное и волнующееся, рассудок проясняется окончательно, Панси анализирует реакцию. Надпочечники выбрасывают адреналин в кровь, и сердце делает резкий, мощный удар. Пульс ускоряется — тело готовится бежать, но бежать некуда. Легкие требуют больше воздуха, но вдох — короткий, оборванный, мокрый, волна накрывает с головой, пытается удержать, но Панси всплывает. Гипоталамус подает сигнал тревоги. Амигдала — древняя, примитивная часть мозга — включает режим паники. Страх наполняет тело: кортизол усиливает бдительность, зрачки расширяются, кровь отливает от конечностей, направляется к сердцу и мозгу. Пальцы Панси стынут, ноги с трудом шевелятся. Мир сужается до прикосновений моря, Панси чувствует, как ледяная вода ласкает, как тянет лодыжки и скручивает мышцы икр. В этой вспышке физиологического ужаса, в наэлектризованном моменте между сейчас и никогда,

Панси осознает: это не дно темнеет и движется.

Это Рафаэль внизу.

И он поднимается к ней.

Панси барахтается, пытается сдвинуться с места, но просто качается на волнах, как в колыбели. Темная полоса приближаешься из глубины, становится телом, длинным, гладким, сгибающимся другой, Панси не отводит взгляда от хвоста — не метафора, не бред, а сырая, холодная реальность. Толщиной с человека, длиной в пять метров, хвост извивается как змея, сужаясь к концу, к полупрозрачному плавнику. Плавник мелькает и тут же исчезает в сгибе. Рафаэль оказывается слишком близко и слишком резко, хвост гибкими и крепкими кольцами обвивает ноги, Раф прижимается грудью к Панси, и та чувствует лед и шершавые крошечные чешуйки. Раф кладет ладонь под грудь, считает удары беззвучно, моргает — пленка закрывает глаза сбоку шторкой.

— Живая, — шепчет в губы, кольца поднимаются выше, сжимают талию и ребра, Панси смотрит в синие глаза, и в них — ничего. Никогда не было. — Я выбрал тебя за кровь, солнышко, ты — дочь Артура Уолберга, человека, который ищет бессмертие в клетках моего народа… моих братьев и сестер, воинов и мастеров…

Фундамент подрывается первым — и здание складывается по этажам. Панси любила. Любит. Прикосновения, вздохи, взгляды — все казалось настоящим и теперь обернулось ловушкой, мазками на картине.

— Рафаэль… — выдыхает Панси, будто это может вернуть его прежнего, того, кто целовал ключицы, кто смеялся — и она смеялась тоже, кто называл ее как картину, кто шептал в шею «умница» и «моя».

— Ты хорошая, — произносит, чуть наклоняет голову. — Именно поэтому ты нужна мне. Тебя будет жалко, — он заводит за ухо рыжий волос, — твоему отцу будет жалко.

Панси понимает, что он никогда не лгал, она действительно нужна, он действительно мечтал, чтобы она полюбила, он ждал, чтобы боль была настоящей. Она уже до подбородка в воде, она всхлипывает, пальцы дрожат, ладони упираются в хвост и давят — холодный, шершавый, живой. Она толкает, пытается высвободиться, но хвост сжимает сильнее, перекрывает дыхание, вгоняет боль в ребра, она бьется, как бабочка в ладонях, ломая крылья о пальцы.

Всплеск.

Короткий, глухой, как удар по воде.

Тишина.

Вязкая, как мрак на глубине.

Ледяной капкан смыкается на груди, мерзлая толща давит со всех сторон, вода забирается в уши, глаза и рот, сквозь тучи мелькает солнце — далеко, как лампа под потолком, — Панси тянет руку, хватает за блеклый луч, Рафаэль прижимает крепче, удавкой хватает талию, тянет вниз, Панси поворачивает голову — и видит хвост. Мощный, гибкий, движется как волна, бьет плавником, разгоняя воду, Рафаэль целует ее в висок, она слышит голос внутри головы: «Я унесу туда, где ни ветра, ни боли, ни мыслей, — все исчезнет, даже воздух. Тебе не нужно дышать, когда рядом я».

Рафаэль тянет глубже в холод, давление давит кости, сердце колотится — хочет вырваться, выломать ребра и всплыть без нее. Пузырьки воздуха поднимаются вереницей, Панси пытается выгнуться, но Рафаэль держит крепче, тянет глубже, дно ударяет спину, песок оседает облаком, галька впивается в поясницу, волосы стелются по песку, извиваются, точно водоросли. Рафаэль открывает рот, и голос звучит в голове: «Все хорошо, сейчас больно уже не будет».

Только соврал, будет — Панси дергается, бьет ногами, упирается в плечи, пытается оттолкнуть, но Рафаэль просто держит крепче, моргает, точно акула, скалится острыми зубами, смотрит — впервые! — с интересом, с жадностью, с чувством скорой крови. Легкие горят, в груди разожгли костер, ребра сдвигаются вдруг в кольцо — Панси хочет вдохнуть отчаянно, инстинкт кричит: «Воздух! Поверхность!», и губы приоткрываются сами. Любовь — до гроба, до смерти, до последнего вздоха, так вот он какой, тот последний вдох!

Вода прорывается внутрь, соленая, ледяная, глотки вызывают спазм, судорога сводит тело, Панси пытается выплюнуть, откашляться, но вода снова в открытом рту, вода в трехее и альвеолах. Панси содрогает боль — режущая и мучительная, давление ломает грудную клетку, тело становится тяжелым и неподвижным, кончики пальцев леденеют, нехватка кислорода покалывает кожу, кожа белеет, синеет — темнеет, кто-то гасит в ней свет изнутри.

«Все хорошо, сейчас больно уже не будет».

И в этот раз сказал правду — больше ни ветра, ни боли, ни мыслей, здесь вообще нет воздуха, и смерть сладка, и в голове пусто. Панси перестает биться, руки медленно опускаются вдоль тела, глаза еще приоткрыты — она смотрит наверх и улыбается далекому солнцу.

Артур входит в комнату дочери и медленно опускается на край кровати — кровати, на которой теперь никто больше не спит. Пиджак висит мешковато на плечах, лицо серое, постаревшее за несколько дней так, будто жизнь резко оборвалась в тот момент, когда тело Панси подняли из воды. Руки дрожат, и он смотрит на пальцы — беспомощно, отстраненно, и это руки чужого человека, руки от тела, которое он больше не контролирует. Он не верит. Никак не может поверить, что Панси, его солнышко, его доченька, его умница, способная с легкостью переплывать олимпийские дистанции, утонула так внезапно и глупо.

Сердце не рвется — сердце уже не стучит.

Глаза в слезах скользят по полке, установленной кубками и медалями — все золото, здесь нет серебра. На наградах едва заметный слой пыли, но теперь кажется, что они покрыты пеплом. Все покрыто пеплом. Артур закрывает глаза, пытается сделать вдох — и вдох обрывается из-за боли в сердце. Комната Панси пахнет Панси — немного морем, немного ванилью, немного солнцем. Солнцем, которое больше не взойдет. Его солнцем.

Артур пытается успокоить тремор в руках. Отчаяние — биохимическая катастрофа, метаболический сбой, здесь и сейчас мучающий тело. Пальцы дрожат от избытка адреналина, зрачки расширены, кровь шумит в ушах, и нервная система входит в режим защиты, неготовая справиться с осознанием потери. Артур знает это. Знает, и все равно воет, сидя на кровати дочери, воет, вытирает слезы. Поднимает глаза, напротив — картина, которую он раньше не видел.

Пальцы впиваются в пиджак на груди и сжимают ткань, точно могут удержать сердце на месте. Горло сводит судорогой, и Артур пытается закричать, но не издает и звука.

Под синим мерцанием воды, сквозь белую пену, четко проступает знакомый рыжий оттенок волос, бледные веснушки, искаженное в муке лицо, — ее лицо.

Там, на дне проклятой картины, утопленное и замороженное в агонии,

его солнце

под волнами.

📌 ВСЕ РАБОТЫ АВТОРА