Soldier’s peace.

Крепкая мужская рука сжимает ручку чемодана с такой силой, что пальцы краснеют, почти сливаясь с не такими давними царапинами на коже. 

Небо на удивление абсолютно ясное, солнце слепит, бьет в глаза и вынуждает жмуриться. Вынуждает вновь приходить к непредсказуемой тьме, но сейчас все иначе. В этой темноте он не видит выстрелы, не слышит крики. Напротив, вырисовывается силуэт того, кто заставлял жить и идти до конца, не сдаваясь. Чистые глаза смотрели в душу, успокаивали своим теплом. 

Чонгук мог поклясться, что чувствовал его дыхание, которое прервалось, стоило поезду остановиться. Взгляд метнулся в окно, уже ища с надеждой того, кто является покоем.

***

Сотни людей в зеленых костюмах, которые проносятся мимо. Кто-то одиноко слоняется, кто-то бежит к родным. Глаза цепляются за всех, жадно ищут того, без кого было невыносимо пусто, того, кто тоже прибежит и позволит прибежать самостоятельно. Тэхен сглатывает ком, оглядывается вновь и видит.

Видит счастливую, такую по-дурацки влюбленную улыбку, растягивающуюся на чужом лице. В руке трость. Он хромает. Ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы, младший закусывает губу, пытаясь сдержать слезы, которые все равно стекают по румяной щеке. Парень не выжидает больше ни секунды, бросается к старшему, руки обвивают шею привычным образом, чужие ложатся на талию, гладят, поднимаясь на спину, собственнически, но со всей любовью. 

Чувствует влагу на плече — это мужчина, что более не может держаться, быть сильным. Он же и утыкается носом в шею, вдыхает, с упоением втягивает запах, воспоминания о котором стали смыслом, стали причиной прекратить дрожать и прижать сильнее, крепче, почти до хруста хрупких ребер.

Покой. Это его покой. 

Быть рядом с ним, любить его, обнимать его, целовать, скучать, ценить, кружить. Кружить. Чон роняет трость специально, даже не смотрит в ее сторону, поднимает юношу и кружит вокруг своей оси. Отрывается, чтобы взглянуть в сияющие глаза, которые улыбаются не менее счастливее губ. Слезы все еще оставляют влажные следы на щеках каждого, но это никого уже не волнует, ведь они есть друг для друга, всегда вытрут, сцелуют каждую капельку. Ноющую боль в ноге заглушает затихающая боль в сердце, рану на котором словно стягивает Тэхен собственными руками. 

— Я так скучал…— Голос дрожит, столь простая фраза врезается в душу старшего. Он кладет ладонь на затылок мужу, прижимает к себе, к своей груди, откуда сердце почти выпрыгивает.

— Я знаю, — слова им не нужны, но оба озвучивают очевидное. — Я тоже скучал, жизнь моя. 

Мужчина опускает парня на землю, ладонями обхватывает лицо. Большие пальцы гладят румяные щеки с ямочками от лучезарной улыбки. Сердце сжимается с каждым вздохом этого парня.

— По твоим щечкам, которые так красиво краснеют, по сладким, всегда покусанным губам, по каждой дрожащей ресничке, по проникающему в нутро взгляду, по твоим кудряшкам, по нежным ручкам, — целует в лоб, прижимаясь губами на пару мгновений, — по своему олененку скучал. Ужасно сильно. Веришь?

Верит. Сам знает, насколько сильно можно скучать, как сильно душа может страдать по кому-то. 

Помнит, как ночи проходили в слезах и переживаниях за любимого. Как отчаянно приходилось лишь перечитывать переписку, смотреть фотографии. Работать не выходило, присутствие друзей не спасало. Люди в толпе казались им. 

Человек, никогда не верящий в Бога, поверил. Читал молитвы за сохранность жизни того, кто всегда защищал и никогда не позволял беспокоиться. Находиться дома в одиночестве было невыносимо — тянуло, мучило, углубляло рану. Ведь только в эти моменты Тэхен признавал, что слаб без мужчины. Всё их знакомство твердил, что справится сам, может сделать все один, помощь ему не нужна, но врал. Нагло врал себе и Чону. Не может, никогда больше не сможет быть один, без старшего рядом. Сердце не выдержит вновь этого испытания. 

Не выдержит тяжести разлуки.

Больше никогда.

— Тэ, — обеспокоенный голос вытаскивает из мыслей. — Ты плохо себя чувствуешь?

В ответ на вопрос смотрят вновь полными глазами. Пелена влаги визуально увеличивает их, несмотря на то, что они и без того большие, такие невинные и глубокие. 

— Больше никогда, Чонгук, — хрипит, обнимая возлюбленного и щекой прижимаясь к только сильнее окрепшей груди. — Никогда не оставляй меня. Я не смогу.

— Больше никогда, Тэхен, — успокаивающе гладит по голове, по любимым завиткам, которые отдают золотом при свете солнца. — Я рядом, я же тут.

Я всегда был рядом. 

В мыслях.

В бессонных ночах.

Во снах.

В сердце. В легких. В крови. В венах. Под кожей. Под закрытыми веками. 

— Честно? 

— Клянусь своей жизнью, олененок. 

Умолчит, что ему дороже жизнь не своя. Но не соврет. Потому что намерен остаться вместе навсегда, не позволит вновь плакать и ждать в страхе за завтрашний день. Не позволит знать весь мрак мира, будет сильным, даже если не может просто нагнуться за упавшей тростью.

— Тэхен, воздух мой, у меня только одна просьба…— Голос звучит до того неуверенно, что становится страшно на секунду.

— Какая, Гук? 

— Подними эту палку. Если я потянусь, то точно сломаюсь, — неловко уводит взгляд в сторону, но стоит только услышать это искреннее хихиканье, причиной которого стало выражение лица самого мужчины, как сразу же возвращает внимание на юношу.

Солнце освещает лицо, лучи падают на притягательные губы, делают их ярче, чем есть на самом деле, падают на глаза, что становятся медовыми. И ведь впрямь такие, липкие, притягивают и топят в себе без возможности выбраться. Сладчайшее болото. Мед.

Само очарование.

Тэхен поднимает трость, передает Чонгуку, снова улыбается и дает появиться излюбленным ямочкам. 

***

Вызванное такси плавно едет по ровной дороге, неощутимо поворачивая каждый раз. В салоне играет тихая музыка. Голова Тэхена лежит на плече Чонгука. Все на своих местах и так, как должно быть.

— Давай купим тебе много таких же дедовских тростей, но под цвета костюмов и рубашек. А мне в цвет наряды прикупим, чтобы я ходил рядом с тобой, и мы сочетались! — Умело выворачивает травму в то, что сделает мужчину особенным. И Чонгук это ценит. Каждую попытку помочь забыться. 

— Ага, составляй список покупок. Сведи мой кошелек с ума, давно такого не наблюдал вживую, — он прикрывает глаза, откидываясь на спинку сиденья. 

— Твой кошелек еще успеет сойти с ума. Ты обещал мне пышную свадьбу, — Ким смотрит на старшего, обводит взглядом профиль мужчины, вскоре встречается с чужими глазами.

— Обещал, значит выполню. Наконец поменяем тебе фамилию, — зарывается пальцами в пряди, играется с ними же.

— И кем я буду? Чон Тэхеном?

Чон Тэхен. Его фамилия.

— Им самым. Тебе так идет моя фамилия, правда? 

— Тебе Ким больше подходит. Ким Чонгук. Почему бы тебе не взять мою? — Парень возмущенно хмурит брови, вызывает смешок умиления.

— Кто трахает, того фамилия и берется.

— Чонгук! — Тэхен бьет по бедру кулаком, следом по груди, будто не он полчаса назад плакал и обещал поцеловать каждый шрам и синяк.

— Я же прав! Что я такого сказал?! — Чон старательно защищается, закрываясь от следующих порывов ударить.

— Ты можешь закрыть свой рот? Мы не одни! 

А для Чонгука они одни. Его мир сжался до одного юноши, который говорит что-то о невоспитанности, кажется. Он правда слушает, но вполуха. Мысли настолько громкие, что перебивают. Мысли, которые преследовали все время на фронте, мысли о его мальчике, мысли, которые перестали быть мечтами, стали реальностью. Ведь Тэхен здесь. И это было единственное, что сидело в голове солдата. Это был покой солдата в беспокойные времена. И он готов отдать все даже за капризы и недовольные упреки. 

Покой солдата. Надежда солдата. Победа солдата.