Согласие и справедливость

Меня часто спрашивают, в чём состоит отличие республиканского взгляда на вещи от, например, взгляда либертарианского или, с другой стороны, условно «националистического», «консервативного» в привычном для современного мира понимании этого термина. Различий, конечно, очень много, и я надеюсь, что найду возможность достаточно обстоятельно и системно (насколько это вообще возможно применительно к нашему мировоззрению) изложить начала неореспубликанской доктрины. Но пока я хотел бы кратко затронуть один вопрос, достаточно ярко отражающий конфликт мировоззрений, и обозначить позицию, которую занимает республиканизм. А именно – вопрос о соотношении справедливости и согласия.

Современные политические теории подразумевают принципиальный конфликт этих двух своеобразных аналитических полюсов. Этот конфликт носит, как ни странно, сугубо методологический по своей сути характер и сводится к вопросу о том, что наделяет социальных акторов полномочиями по имплементации в жизнь той или иной формы порядка. Стоит заметить, что акторы не могут не осуществлять эту операцию вообще – любое социально значимое поведение есть всегда воплощение какого-то конкретного порядка, артикулирован же он при этом или нет – дело второстепенное. Так вот, современные политические идеологии в действительности предлагают вам выбрать, прежде всего, не набор норм, которыми должно руководствоваться общество и составляющие его индивиды, а представление о природе этих норм. В конце концов нам предлагают только два варианта: идею согласия и идею справедливости. 

Условно мы можем сказать, например, что последовательное радикальное либертарианство представляет собой квинтэссенцию идеи согласия – социальная норма возникает в тот момент, когда стороны, в отношении которой она действует, приходят к согласию о её содержании и самой её необходимости. Соответственно, всякая норма, в отношении которой субъект такого согласия не выражал, с точки зрения этой позиции не может субъекта связывать. Именно отсюда у значительной части либертарианцев проистекает скепсис в отношении юснатурализма, нарушающего эту логику. 

Другим полюсом является любая позиция, претендующая на заведомую принципиальную решённость нормативного вопроса. В этом отношении радикально эгалитарные позиции вполне могут методологически смыкаться с реакционными и консервативными взглядами. Не так важно, как именно решён вопрос о норме, если субъект, принимающий решение – это не субъект, на которого норма распространяет своё действие. Выберете вы идею равенства результата, согласившись с luck egalitarians, или присягнёте на верность расе и иерархии – если вопрос о должном (о справедливости) решён до вас, вне вас и за вас, то не так уж и важно, как именно он решён. И если он уже решён, то всё, что вам остаётся – воплощать в жизнь эти нормы (то, что Локк называл своей «странной доктриной»).

To make long story short, республиканизм объявляет обе позиции одновременно и верными, и ошибочными. А именно – неправомерно смешивающими материальный и процессуальный аспекты вопроса. Контракционисты, справедливо указывая на согласие, гипертрофируют его значение – они выдают процедурный момент верификации нормы субъектами за её природу, не имея, естественно, никакой возможности объяснить, каким именно образом согласие вообще может что-то порождать, и откуда у его носителей возникает таинственная сила нормотворчества (напомним, что максима pacta sunt servanda, «договоры должны соблюдаться», не имеет, никогда не имела и не может иметь логического объяснения – все желающие могут обратиться к огромному массиву историко-юридической литературы на эту тему). Согласие как акт относится не к содержанию нормы, а к механизму её имплементации. Необходимость использования определённого способа имплементации (например, согласия) сама по себе ничего не говорит о том, что именно должно быть воплощено в жизнь.

Противники же контракционистов совершают прямо противоположную ошибку, отождествляя абстрактное содержание нормы и абстрактное же долженствование ей следовать (в понимании чего они, безусловно, правы) с долженствованием индивидуальным, конкретным, институционализированным. Философ, вернувшийся в пещеру, у них почему-то получает в этой пещере мандат на террор, интенсивность которого – вопрос вкусовых предпочтений.

Как вы уже могли заметить, эти два полюса на самом деле представляют собой ложный конфликт, существующий только как неполнота позиции, которую стремятся компенсировать гипертрофией одного из «элементов уравнения». Несложно понять, что эта неполнота в обоих случаях приводит к этическому уродству. В случае с контракционистамм мы имеем в пределе произвол содержания (контрактные юрисдикции копрофагов, некрофилов, олигофренов и других «свободных индивидов»), в случае с другой стороной – произвол формы (диктатура, террор, сектантство). 

Республиканизм представляет собой совмещение формы и содержания, снимающее этот видимый конфликт, и очищающий норму от её пороков. Справедливая норма справедлива сама по себе с точки зрения её содержания, однако в то же время её имплементация в социальную действительность может быть как справедливой (добровольное согласие), так и несправедливой (принуждение). И наоборот, дурная норма (которая в собственном смысле нормой может быть названа лишь условно) может быть введена в действие посредством механизма согласия, а может быть насаждена. То есть мы имеем четыре варианта развития событий, лишь один из которых отвечает этическим требованиям республиканизма.

Республиканизм – это признание трансцендентной природы норм при одновременном признании ограниченности познавательных возможностей человека, делающее невозможными как утопические прожекты, так и сведение человека к договаривающейся мясной кукле. Республиканизм – это критический реализм и философия высокого духовного напряжения.