Собственное отражение

     Вальтемар застыл посреди улицы; грудь нервно вздымалась, кончики пальцев подрагивали. Светоч наук Туон сейчас нельзя было узнать: мусор, ошмётки дерева, обугленная бумага, перевёрнутые повозки. Тянущиеся по каменной кладке линии чего-то бурого. И тела, тела. Это было неправильно, очень неправильно.

         Что, во имя Ксаоса, случилось? Всего день назад Вальтемар спускался по тракту, любуясь просторами Долины, беспечно свесив ноги с повозки. Он не заметил, чтобы ветер вдруг вздрогнул или из тишины вырвался отдалённый грохот. Значит, всего за ночь, за какие-то несколько часов темноты…

         Почему, за что? Кто это сотворил? Пока Вальтемар медленным шагом осматривал площадь, вопросы поднимались из недр сознания, словно бурлящие воды Кратера. Обжигала тревога: удастся ли выбраться из города наук? И был ли смысл ехать в Заскет, если город преступников мог встреть разрухой ещё более безоговорочной?

         Вальтемар неловко отводил взгляд от перекошенных лиц, выбитых челюстей, запавших глаз. Как посланник воли Ксаоса он должен был провести обряд упокоения, чтобы души усопших перенеслись на Письмо Мира быстрее и легче, но… Как он жалок. Даже не боялся, а брезговал прикоснуться к отвратительному, ведь сам был отвратителен.

         Ветер играл с полами рясы, путал ноги. Заламывая пальцы, Вальтемар в очередной раз огляделся в поисках неизвестного проводника, который вывел бы из омута липкой смерти. Высокий лоб священника весь покрылся морщинами, редкие брови взлетели, а глаза навыкате слезились, но не от скорби – на то он и Огрешенный, что даже простое смятение выглядело на лице нарочито выпукло, как у ребёнка. Вальтемар давно приучился смотреть на себя со стороны, даже в такой момент, и сейчас был уверен, что своим уродством омрачает золотистый рассвет, протягивающий лучи-руки в помощь пострадавшим.

         Шорох откуда-то снизу. Вальтемар едва не подпрыгнул: ему показалось, это непременно восставший мертвец. Тот, кого Вальтемар по душевной скупости не упокоил. Священник не мог отвести выпученных глаз от земли, и вот оно: движение из-под обломков. Мелькнули пыльно-каштановые волосы в хвосте, затем цветной ворот. Человек пытался подняться из-под завала на дрожащих руках. Несколько мгновений Вальтемар колебался, и всё же опустился рядом, протянул бледную ладонь. Человек посмотрел куда-то сквозь, пару раз промахнулся мимо руки. Тишина стояла такая, словно сам Ксаос запретил звуку существовать.

         Человек выпрямился, отряхнул мантию – он был из магистров Академии. Скользнул взглядом по тому, кто помог ему подняться, и в его янтарных глазах загорелся такой необъятный страх, будто в этот миг позади рушились многовековые стены тоннеля. Вальтемар поджал плечи и сам опасливо оглянулся, но, разумеется, стены не рушились. Это была бы трагедия окончательная.

         Двое мужчин снова встретились взглядами. Вальтемару сразу бросились в глаза рябые пятна по всему лицу незнакомца. Последствия того, что тот пережил этой ночью? От этой мысли стало не по себе: порой Огрешенными именно что становились, а не рождались, и не по недосмотру лекарей, а мановением обстоятельств. Но закон был не преложен, и все Огрешенные должны были страдать одинаково. Нет, не страдать, конечно. Жить в аскезе, не более – если жить.

       Следующая мысль кольнула стыдом: стало быть, этот человек знает, что именно случилось в городе. Вальтемар открыл было рот, но не нашёл сил спросить.

         А у Клода не хватило смелости отблагодарить. Ни разу в жизни он не говорил со священником, не стоял с ним рядом, даже в храм не входил. Огрешенным не положено, чтобы своей извращённой природой не исказить сам воздух в святом месте. А тут вдруг служитель не только не избил – заслуженно, – но и помог, и до сих пор не уходил, скривив рот. У него мраморная кожа, приглаженные белые волосы, почти бесцветные глаза и выверенная осанка – воистину человек из другого мира. И от этого было так… Спокойно. Хотелось расцеловать края его рясы, ведь своим присутствием он мог изменить всё, даже непоправимый ущерб. Вот только Клод не имел права даже дышать на рясу священника.

         Вальтемар разрывался: как священник, он обязан был помочь, однако он не был тем священником, которого хочешь увидеть после разрухи. Разве что в подтверждение, что дальше будет лишь хуже. И всё же этот несчастный человек почему-то до сих пор смотрел на него в ожидании волшебного спасения. Имел ли право Вальтемар разочаровывать его?

         – Сын мой, что здесь произошло?

         Он правда спрашивал что-то у Клода? Ведь он должен был увидеть, понять. Клод сцепил пальцы на груди: значит, то была снисходительная жалость. Что ж, Клод и её не заслуживал.

         – Восстание, святой отец. Прошлой ночью началось, только сейчас, кажется, стихло.

         – Кто же восстаёт? – священник отвернулся к Долине, а словно от Клода, и в этот момент он ощутил стыд за всех бастовавших вместе взятых.

         – Если бы я знал, святой отец. Они обнесли Академию, но, как я слышал, она была не первой у них на пути.

         Тут уже от тисков в груди стало трудно дышать. Вальтемар судорожно сглотнул:

         – И откуда они идут?

         – Судя по их разговорам, из столицы. Пробрались через Цитадель.

         Нет, нет, нет. Стоило Вальтемару покинуть Храм, его тут же… Нет, этот человек не сказал ничего о Храме. Да и не должен был, очевидно, что главную святыню Исхадема первой сровняли с землёй! И это он виноват, Вальтемар. Задержался слишком надолго, навлёк беду. Лекарю нужно было свернуть ему шею тогда же, когда он назвал Вальтемара Огрешенным.

         Ноги подкосились, Вальтемар провёл пальцами по разгорячённому виску и осел на землю. Лицо побагровело, губы задрожали, а дорожная ряса тут же вымаралась.

         Клод инстинктивно опустился вместе с ним, но недоумевающе бегал глазами. Священник явно был из столичных, и его стоило бы утешить, но как же? Клод не должен был даже дышать рядом с этим человеком, нет, так нельзя.

         – С-святой отец…

         Чужой растерянный голос. Да. Он прав. Перед Вальтемаром была душа, нуждающаяся в направляющем луче, а он вновь повёл себя как слабый Огрешенный. От себя не спрячешься.

         Вальтемар с тяжестью поднялся, мокрыми глазами вцепившись в далёкую Долину, единственный якорь в бушующем море. 

         – Выжившие.

         – Что?

         – Выжившие есть?

         – Не могу знать, святой отец… – не говорить же, что Клод собирался бежать ещё вчера, если бы его не смела вторая волна восстания.

         – Надо искать.

         От себя не спрячешься, но пыль в глаза бросить можно, когда это необходимо. Сейчас так и было. 

         – Могу я пойти с вами, святой отец? – Клод шагнул к нему, чтобы только его увидели. Если до сих пор не погнали, может…

         – Да, – Вальтемар пронзил Клода взглядом холодно-светлых глаз.

         Надежда ещё была, если честный гражданин и правда доверился священнику-ошибке. Надежда ещё была, если настоящий священник не отвернулся от урождённого Огрешенного.