Соблазн и симптом
Мы нередко можем задаваться вопросом, почему истерическая позиция так часто является соблазнительной для аналитика вплоть до того, что последнему обсессивно приходится задумываться о собственном контрпереносе. И данный вопрос касается не только сексуаций, которым предписан якобы гетеронормативный способ выбора объекта: данная позиция соблазнительна - как минимум для обоих типов сексуации по разные стороны Эдипа.
Затруднение, которое Фрейд приводит в «Любви-переносе», с момента написания этой работы, как кажется, не претерпело существенных изменений - кроме сошествия «большой истерии» со сцены и несмотря на расцвет веяний феминиских и гендерных инициатив, что осуществили "сущностное" затирание симптоматического следа, по которому пустился Фрейд. Также интересна хронология выхода работ: "Заметки выходят" сразу после статьи о нарцизме, - той работы, что знаменовала начало движения Фрейда к выходу «по ту сторону» и открытию влечения к смерти. То есть механизм «принуждения к повторению» (настоятельности) - пусть еще теоретически недоописанный - Фрейда беспокоит уже давно и не без-связи с тем моментом, с которого мы начали заметку. А именно: соблазн, исходящий от истерической позиции, носит все черты неустранимости присутствия в ситуации. И неустранимость, с которой сталкивается Фрейд, дана сразу и целиком в следующем виде за исключением ускользающего остатка: несмотря на тесную сексуализацию «лечения» истерического симптома во врачебной практике, сам истерический субъект молча грезит фантазмом об испорченном пенисе, нисколько не интересуясь в продвижении к соисканию пути генитального наслаждения. Почему, с одной стороны, вообще стоит вопрос в виде необходимости - в компенсации генитальной недостаточности, с другой - глубокая и молчаливая «непорочность» истерического субъекта в вопросах сексуального, несмотря на якобы непристойные формы их поведения. Безусловно, ответ на этот вопрос в какой-то мере существует и дан: все дело в отказе от требования вагинального оргазма, исходящего от «нормативной инстанции», - скажем прямо, Имени-отца.
Однако нам хотелось бы постараться взглянуть на этот вопрос, исходя из несколько иного его преломления. Нас не очень устраивает два момента: «метафорический» тип толкования связи «требование-отказ»: он сугубо метонимический, - и то деликатное обстоятельство, что мужской субъект откуда-то черпает знание о вагинальном оргазме и формах его обретения и адресует это знание в виде требования - «противоположному» полу, который каким-то подобающим образом должен рано или поздно ответить. Стоит пойти дальше и поставить вопрос более принципиально: откуда мужскому субъекту вообще приходит в голову идея о том, что женский субъект должен демонстрировать нечто сродни проявлениям мужской кастрации в виде уступки в символическом - частичной утраты в телесном?
Сходу, безусловно, стоит заметить, что поставлен вопрос о "вагинальном оргазме" мог быть только исходя из воображаемой перспективы «фалоориентированного андрологического мирка». В противном случае, кроме таких «идеологических интерпретаций", других средств для артикуляции столкновения с новыми логиками и формами наслаждения - для них ничего «под рукой у дурачка-мужичёнки» в то время, по всей видимости, не было. И всё же именно откуда известно, что «она должна испытать именно это и именно таким способом», когда даже феноменологически «ему» - это в опыте не дано. Или, быть может, это не совсем так?
Не стоит ходить на обильную пасеку знания «Истории сексуальности» Фуко, чтобы догадаться, что требование женского оргазма - исторически явление недавнее. Именно в том виде его «потокового производства во имя матриманиальных ценностей», переход - от порядка передачи бытового знания по линии кровного родства к социальному порядку нормативности. И по очень тонкому наблюдению метра, забота и опека о соответствующем знании - мужчин вовсе не касалась. Из клиники ещё фрейдовской эпохи нам известно крайне неочевидное обращение: мужской субъект, испытывая сильное неудовлетворение или скуку от оргазма, что он получает от соития, желает что-то ещё, однако вынужден столкнуться с интенсивным вытеснением влечения, воображаемо полагаемым в качестве гомосексуальной установки, однако на деле строго связанный с тревогой относительно «возврата женской» компоненты фаллической сексуации мальчика. То есть условно до той стадии, где ещё не встаёт пафос драматической коллизии - диалектики господина и раба: где один беспол и не знает, чего пожелать, а второй - мёртв в своём желании, оберегая «пикантный и скандальный объект», - но где мальчик может предложить себя «как выпадающий» объект наслаждения - для субъекта мужской генитальности. Разница в том, что хотя уступка совершается там и там, однако осуществляется на разных основаниях: мальчик, откровенно пренебрегая «всеми этими бабёнками», кроме матери, отталкивается от знания как инструмента наслаждения, исходя из «конституционаональной» бисексуальности, - т.е. для него ещё не представлено разрешение дизъюнктивного выбора «или»: быть объектом или иметь объект и каким образом «оформлять пакет» влечений и их отправлений к нему. Стоит отдельно обратить внимание на то, откуда всё же у мальчика может иметься знание о «вагинальном оргазме» и предположить, что это восходит к «инфантильным сексуальным теориям». Как сказано выше: мальчик на фаллической стадии признаёт только одну женщину и это - материнский Другой. Если «эдипальный выбор» мальчика признаёт нехватку в материнском субъекте в виде не-обладания ею фаллического коррелята, то, тем не менее, для него всё же возникает новый вопрос: когда мальчик полагает, что пенис имеется у обоих родителей, то для него не проблема прийти к заключению, каким «инструментом» может пользоваться женщина в любовном обмене, однако при открытии «отсутствия её вивимахера» - помимо тревоги, связанной с воображаемой кастрацией - добавляется загадка о том, как же женский субъект достигает генитального удовлетворения?
На этом основании мы бы хотели себе позволить предложить намётку конструкции фантазма, что образовался в психоаналитической теории в пору споров "староязов" о фаллической стадии у девочки. Мы бы хотели навести мост между 2-мя неразрешимостями, с которыми столкнулись ученики Фрейда - Шандор Ференци и Мари Бонапарт.
Если "будапештское ответвление" столкнулось с противоречием, которое заложил Шандор Ференци в виде контрпереноса - как ответа на требование истерического субьекта к аналитику "самому быть достаточно проанализированным", то произошло это не без связи с тем, что Шандору пришлось в анализе что-то уступить как субъекту мужской сексуации. Как если бы его истеричка нуждалась в восполнении со стороны аналитика. Это нечто - сконструированное истерическим субъектом место нехватки аналитика, который якобы нечто при себе удерживает. И это нечто - не имеет никакого значения до того, как не предстанет на сцене в свете "самооблищающей" истины. Очевиднейший penisneid - что, у того же Фрейда, не вызвал бы никаких затруднений с толкованием.Задним числом можно сказать, что аналитик пошёл на уступку, признав в регистре истины, что он обладает пенисом. В силу чего, собственно, идентификация с обьектом а Ференци была утрачена. И в силу чего он сам истеризовался, идентифицируясь с требованием истерички - всё требуя от Фрейда какого-то дополнительного анализа поверх регламента, установленного сеттингом. И с другой стороны, он уже не мог остановиться воспроизводить последствия проделанной им уступки, регрессивно отдавая фаллически воображаемые объекты до самой смерти. И генерированым фиско, с такой точки зрения, стало утрата теоретического уровня, что выразилось в его био-мифологическом синтезе языковых средств описания "женского желания". И уступка эта легла на школу Мелони Кляйн теоретической формой, в которой ребёнок "нафаршировывает" тело всемогущего материнского Другого фаллическими объектами - как варево в ведьмином котле, в котором, нвравне со всем, где-то в женщине бултыхается утраченный пенис Ференци. Об этом последний и в "сыновьей мольбе" упрашивал Фрейда - вернуть ему право на орган. То есть Ференци так и не преодолел медицинский фантазм, согласно которому истеричку нужно "научить" генитально наслаждаться. Отсюда и настоятельность в повторении теории: "Эмпатия-контрперенос".
Теперь попробуем рассмотреть ляпсус Мари Бонапарт.
Среди аналитического сообщества отмечается "отеческой" похвалой, что принцесса оставила "истерическое страдание", занявшись психоанализом и проблемами женской сексуальности. Проблема женского генитального оргазма - тот момент, что стал для Мари ответом на требовательное вопрошание её мужа: где же он? Мы можем признать остроумность такого смещения - в виде предоставления знания об искомом объекте. Однако нас смущает, что имплицитно в аналитических рассуждениях о "завершении анализа" - до сих пор содержится упование на достижение идеала генитальности, несмотря на все критико-теоретические атаки Лакана на призрак подобного восхождения. Идея "жертвенного пениса", которым делится мужчина в акте соития, восполняя изначальную "женскую обделённость" - вот тот штандарт "армии спасения", что принял на себя обязанность нести проповеди пастве о благой вести психоанализа. И неплохо прокомментировать, что стоит по ту сторону упомянутого идеала. S2 - как продукт истерического дискурса, нуждается в реконструкции господского означающего. И в силу этого мы вынуждены предположить, что статусом господина был коронован сам Фрейд. Как бы иные аналитики не пытались размежеваться с буквальным прочтением настояния Фрейда, стараясь показать, что: достижение генитальности является более "простым" способом распределения влечений и извлечения прибавочного наслаждения заместо порождаемой бестолковой суеты в невротических метаниях, - такая мягкая толковательная "дипломатия", на наш взгляд, больше запутывает дело, нежели проясняет ситуацию. Хотя это прочтение и не лишено эвристики. Зловредным биографическим намёкам Эриха Фромма о том, как отметил однажды Лакан, что уже на 5-м десятке лет Фрейда посетила импотенция, можно придать иное прочтение в свете истерической реконструкции господина. И тут мы можем вспомнить одно значительное свойство: господин должен быть бесполым (или, сказать лучше, - внеполым) и мёртвым в своём желании. В каком-то смысле, так фантазматически представленный "Фрейд" справедлив - если сделать поправку, что им собственное генитальная позиция была "умерщвлена" хронологически ещё до того, как "начало оформляться" желание аналитика и зарождение психоанализа. Но в том-то и штука, что все старания по двустороннему "запаиванию" нехватки Фрейда - как со стороны Ференци-Кляйн с фаллической матерью на место воображаемой нехватки этой самой матери Фрейду, так и со стороны "жертвенного пениса" (который, по видимости, Фрейд где-то обронил по пути к психоаналитической Терры-инкогнито) - остались лишь на уровне той невротической суеты, которая могла раздражать Фрейда в невротиках вне психоаналитического приёма. На деле, - и эта наша провокативная и предварительная гипотеза - и Лакан под конец жизни также истеризовался по отношению к нехватке Фрейда, стремясь обойти тупик символического и "прорваться к Реальному". Насколько бы его теоретическая мощность не продвигала вперёд и не обещала "пробуждение" ото сна Фрейда - эдипова комплекса (в прочем, уже самим ним "разломанная как ненужная" игрушка в "Моисее") - сам Лакан споткнулся на расщеплении между логикой мифа и мифом логики. Говоря иначе, "фрейдово дело" - ещё не закрыто и эдипальный миф нуждается в новых теоретических инвестициях. Ведь пробуждаются в столкновении с Реальным только затем, чтобы снова впасть в сон. Однако Фрейд - и это отмечено Лаканом с удивлением - Фрейд во сновидении "Об инъекции Ирме" не проснулся и продемонстрировал все "этапы" утраты объекта и растворения субъекта, выйдя к Реальному. Стыку первичной метки с чем-то таким, что не схватывается воображаемым порядком знания. И нет необходимости "реально" повторять хлопки в ладоши и пробуждать ото сна, поскольку Фрейд это уже сделал без "сознательного намерения", заложив эту "Инъекцию" в основание психоанализа. А признаком того, что "генитальная возня" наконец преодолена, служит - аналогии с лакановским "здравым атеистическим" (скорее, агностическом) отношением к вопросу о Боге: а чего тут так все суетятся? Если генитальность и (притом, само собой) "достигается" хотя бы частично, то не ранее чем произойдёт теоретический отказ от прибавочного наслаждения, извлекаемого анально-обсессивным удержанием "идеала-генитальности" в русле психоаналитической теории и практики.
Конечно, до этого момента нами далеко не случайно был избран «анатомический» способ повествования. Сама траектория размышлений, по которой происходит раскрытие поставленных тезисов, красноречиво демонстрирует, к каким тупикам можно прийти, не обращая внимание на план изобразительных средств - языковых инструментов. Если говорить конкретнее, то мы имеем в виду то, на что открыто указывает Фрейд: становление психического аппарата у ребенка, его мышление, носит не «натуралистический», а, скорее «метафизический» (но точно - теоретический) характер. И только на этом уровне маленьким субъектом может быть схвачен опыт «отсутствия» или «присутствия» как таковой - т.е. посредством означающего. Именно когда субъект входит в его измерение - скажем, он осваивает «именование отсутствия» - следствием этого события становится «доступной» как коллизия полового выбора, так и проблематика «иметь» или «не иметь» то, что мальчик обнаруживает у себя с глубоким недоумением и смущением в качестве анатомического коррелята фаллоса.
Необходимо добавить 2 «теоретических» вывода из сложившейся ситуации инфантильного мышления о сексуальном: 1 - если женский субъект не получает разрядки в следствие отсутствия органа, то, следовательно, воображаемая кастрация = лишение удовлетворения, 2 - если же «она» способна получить такое же удовлетворение, то непонятно, каким образом это происходит и, как мы видим, необходимо, чтобы «она достигала такой же оргазм» и «преследовать» такую цель - что означает, что мальчик обладает органом и сообразуется с «надлежащим» способ обращаться с объектом извлекать прибавочное наслаждение, иначе если «она кастрирована и в следствие этого не получает оргазм» или, наоборот «не может получить оргазм и поэтому кастрирована», то значит, что «кастрирован могу быть и я, если не получу оргазм» или «если я кастирован, то не смогу получать удовлетворение». Конечно, здесь стоит пояснить: по всей видимости, подобное бессознательное мышление протекает в зеркальной воображаемо-диадической связке с постепенным подходом к крушению эдипова комплекса и наследования его результатов, перехода к латентной стадии и вытеснению роли отцовской инстанции. Однако же, как это и бывает в психической реальности, происходит открытия иного, «непредсказуемого» - исходя из вопросов, не состоящих ни в какой связи с открывающейся перспективной. Речь идёт о том самом «не-генитальном» способе достижения удовлетворения, о котором маленький субъект ещё смутно начинает догадываться в пору прохождения пресловутой анально-садистической стадии, однако для теоретической разработки этого инструмента наслаждения еще не хватает символического аппарата, что «налагался» на Реальное тела и выходило за рамки нарциссического отношения. Мы имеем в виду предстательную железу.
Если мужской субъект и могут подтрунивать «подрывные элементы, что пишут бойлаверскую прозу» за то, что они вцепились в свой афедрон анальным образом, то могут делать это лишь потому, что им известно нечто такое, что известно и субъекту генитальности, но что почему-то удерживается наподобие бастиона, обороняется как крепость, а именно: что способ достичь удовлетворение посредстом предстательной железы даже без помощи другого мужского субъекта - означает уступить в своей мужественности как страху возврата вытесненной женской установки, которая бы означала риск кастрации в следствие возможности не получить удовлетворение негенитальным путем. Инфантильность этой установки решается указанием на то, что удовлетворение через предстательную железу никак не связано ни с гомосексуальной установкой (последняя - ширма для «обоснования» поддержки вытеснения), ни с женской установкой, но лишь неизбежно открывается благодаря размышлениям о позиции последней. Конечно, забавность ситуации в том, что, если генитальный субъект приобретает возможность рассчитывать на богатый спектр наслаждения, что будет ему даровать женщина в «маленьком брачном мирке», то происходит это за счет как вытеснения «женского» способа получения удовлетворения, так и за счет вытеснения прибавочного гомосексуального, то гомосексуальный субъект обречён только на рессинтиментную иронию над первым, потому что оказался не в силах поступиться прибавочным наслаждением, в то время как генитальный субъект питает «ответный» ресентимент к последнему, поскольку тот «попрал порядок мужской дружбы», но не получил того самого заветного «наслаждения Другого». И всё же оба, каждый по своему, топчутся на границе тупика, заданного эдипальным горизонтом.
Итак, мы задались целью ответить на ранее поставленный вопрос. Особо хотим подчеркнуть и напомнить, что женский оргазм, если и имеет место, никаким образом не связан с задачами эволюционной адаптации и продлением рода и потому должен быть отнесён не к принципу удовольствия, но - к принципу наслаждения. Которое может протекать и вовсе без "генитальных коррелятов" в виде "соматического доказательства" сексуальной жизни. То есть связан с влечением к смерти. И само принуждению к повторению этой темы красноречиво на это указывает. Что же здесь повторяется? Мы хорошо помним, что «любовь к истине» - чревата пропажей знания в аналитическом смысле. Фрейд как тот, кто «прорубил окно» в совершенно новую область, что чревата немыслимыми ранее открытиями, далеко неслучайно упорствовал в разгадке истерического «молчания дочерей», т.к. давал себе труд не торопиться раньше времени и удивляться тому очень непонятному факту, что приводимые отцами истерички с сугубо частным деликатным запросом семейного толка, самостоятельно погружались в те сферы научного знания, отпрыском которого был и он сам и на чьём основании начинал медицинскую практику. И на поверку носительницы этого знания, безусловно, не ведая для себя самих, выступали ответом в качестве выпавшего и ускользающего объекта на то требование генитального медицинского субъекта, что намеревался последствия собственного желания определить в исчисляемой половой политики. Притом последние, сами не ведая и не желая знать о том, что ускользающий элемент явился "детищем" смены парадигм, что привнесла с собой наука, в своём ослеплении лишь воспроизводили некоторого рода психотический срыв, в котором цель и функция полового органа в теоретическом поле отбрасывали символическое и делали его чем-то вроде случайной затычки, сводя его к инструменту цепочки оргазмов, которая щас собой должна возыметь следствие в виде продолжения рода и с досадой констатируя его необходимость, но случайность Диснейленда посреди сточной системы. Безусловно, лишь столкновение с новым символическим порядком мог заставить "старый» - судорожно хвататься за положения, ему чуждые, чтобы "реставрировать" то естественное положение дел природы, что как будто начало ускользать сквозь пальцы. Известно, что троп «натурализации» очень часто призывался в качестве означаемого именно тогда, когда означающему требовалась дополнительная опора, придание устойчивости - короче говоря, в момент события символической пертурбаций. Называть их кризисом, смещением фокусом реального или как-то иначе - уже момент конвенции внутри конкретной эпистемы. Однако стоит заметить, что возникновение научного метода и его влияние на вопрос полового - в отличие от «размеренного умолчания» античности или христианства - обнажил в нём нечто такое как Реальное, что бросило серьезный вызов инстанции имени-отца, её способности к символизации, после чего мифологические, теологические, анимистические «решения» о половом - стали ничем иным, как «шлаком истории» или просто-напросто информационным шумом.
Но здесь-то, на наш взгляд, и является осевой момент, «маховик времени», в силу чего истерический субъект может становиться соблазнительным до умопомрачения. Не секрет, что она - и «воплощает собой симптом», а не «имеет симптом», на который до Фрейда (в прочем, с тех пор мало что поменялось) пытались воздействовать медицинским языком. Также нам известно положение относительно вопроса Лакана: в каком смысле имя-отца может являться симптомом. Хотя этот вопрос и остаётся открытым до сих пор, на подступах к нему Лакан делает крайне интересное замечание в 23-м семинаре, которое гласит: «Эдипов комплекс как таковой является симптомом». Нам стоит лишь сделать маленький шаг навстречу и сказать, что «эдипов комплекс является симптомом Фрейда», в отношение которого он произвёл означающее «Эдип» - как такой тип символического «освоения Реального», что породило целый «равноправный» дискурс. Другими словами, Фрейд, на основе отцовской метафоры, переобрёл собственную сексуацию как аналитическую. Но удалось ему это не ранее, чем он столкнулся с настоятельностью, поиск решения по отношению к которой простроило весь его творческий путь - поиском локализации тревоги истерического субъекта. И мы уже имеет представление о том, что для того, чтобы обрести «решение» в области сексуационного, нужно чем-то поступиться. Фрейд поступается, с одной стороны, идеалом строгой научности, с другой - он выходит за пределы матриманиальных предписаний. Удалось именно потому, что, следуя зову (нехватке) языка и не отбрасывая символическое, он соблазняется открывшимся ему зиянием Реального.