"Собиратель сказок"
Современные люди не умеют придумывать и рассказывать сказки; так он считал тогда, придя на первый курс филологического факультета, так он считал и теперь, работая на средней должности в фирме по продаже компьютерного оборудования.
Неоткуда взяться умению рассказывать сказки в обществе, почти полностью лишённого устного фольклора; там, где есть письменность, рассказывание переходит в качественно иную форму — это уже не повествование, которое можно достроить в ходе процесса рассказывания, получая нужный вектор от слушателя и включая его в сказочное пространство, нет. Это уже идёт литература, которая только лишь в основе своей строится на примитивном желании услышать сказку: в отличие от самой сказки, у неё совсем другие правила — её уже нельзя свободно продолжить, как-то вмешаться в процесс её существования. Урезанные для публикации в серии «Священные книги мира» Библия и «Рамаяна» ощущаются целостными (и оттого косными) конструкциями; конечно, существует фанфикшен, но он не равноценен рассказыванию сказки — это просто реакция на уже существующее произведение уже существующим произведением.
Поэтому он ненавидел литературные сказки. Его тошнило от мелкобуржуазного мелодраматизма Андерсена, трясло от пресных фантазий Линдгрен, выворачивало наизнанку от идеалистического эскапизма Туве Янсон, он возмущался, как варварски обошлись братья Гримм с оригинальными немецкими сказками, фыркал на снобизм французов — Шарля Перро, де Бомон… Остальных он либо не знал, либо старался не связываться — ну зачем, если итог очевиден? Он останется недовольным, а эти истории как существовали, так и продолжат существовать, насильно вламываясь в коллективное бессознательное, в котором уже не осталось места для истинно сказочных персонажей…
Бессмысленно сердиться на то, что от тебя не зависит, но игнорировать это невозможно. Когда болит душа, сложно не обращать внимания на причины её недуга.
Вообще-то он жаждал сказок — так же сильно, как в детстве. Все люди на самом деле их хотят: разнятся лишь формы восприятия. Кому-то недостаточно просто слушать, и он смотрит на них со стороны, выбирая в качестве объекта наблюдения произведения изобразительного искусства или фильм на компьютере, погружается с головой, превращаясь в главного героя — в видеоигре или интерактивном спектакле, читает комиксы… Даже знакомство с музыкой — это тоже способ узнать историю: ведь недаром говорят «послушать сказку», да и «рассказ» требует именно аудиального восприятия — в отличие от, кстати, литературы.
И всё же это были не сказки.
Он искал их и не находил; разумеется, что мультфильмы «Дисней», да и другие мультфильмы не могли его удовлетворить — но и сборники мрачных авторских сказок его лишь разочаровывали. Он видел в них те же проявления «Диснея», только со знаком минус. У них не было ни корней, ни знаний об истории и культуре рассказа: это было всего лишь возрастное чтиво для живущих в комфорте людей — ничего общего с настоящими, выросшими из плоти и крови реальности сказками! Его немного удовлетворяли сборники фольклористов, почти дословно приводящих истории людей, сохранивших остатки той древней традиции, которую нынешнее поколение не знает вовсе. Он бы и сам с удовольствием ездил по отдалённым уголкам Вселенной, чтобы послушать их сказки, да вот только — когда? На какие деньги? И брать ли с собой кошку?..
Холодно. Люди в единообразном, не механистическом, но каком-то вялом движении змеёй вползают под землю; он усмехается мифологическим сравнениям и тоже лениво направляется вниз, вместе со всеми — туда, подальше, в Аид, землю Моу-нямы, российский Хельхейм. Среди анемичных, нежизнеспособных лиц он видит русалку и ругает себя за примитивность ассоциаций: сейчас каждый третий недо-писатель видит мифологические связи с повседневной жизнью, этим никого шокировать нельзя. Русалка плывёт на Калужскую, ему ехать значительно дальше. Метро согревает, но всё ещё очень холодно. Люди читают, преимущественно газеты (новости — главный враг любой сказки: новости — о живом, текущем, видоизменяющемся мире, о времени, тогда как в сказке нет никакого времени, а мир существует и будет существовать в неизменной сюрреалистической образности), хотя некоторые погружены даже в книги — фэнтези, детективы, «Шантарам» и Ремарк. Желчность и вредность видоизменяют реальную картину действительности: вместо лиц он видит карикатурные хари, а разговоры превращаются в бессмысленную трату воздуха и слов, чьи значения уже истёрлись повсеместным использованием без нужды. Это не гоблины и не нежить, обитатели мира мёртвых (хотя и находятся вместе с ним под землёй), нет, это просто люди. Возможно даже не такие уродливые, как ему кажется — ему вообще кажется странное. Например, действительно ли каждая чёрточка под стопой приближает день смерти его матери?
Нет, всё гораздо проще: он всего лишь хочет послушать сказку. Но он не знает, как найти ту самую, правильную.
Да и возможно ли это в условиях нового мира? Всё ведь меняется, и это правильно. Даже каких-то сто лет назад в обществе были другие нормы общения и мир воспринимался иначе, чем сейчас. Правильно рассказанной сказки — такой, чтобы предупреждала, чтобы была одновременно историей, случившейся давным-давно в несуществующем пространстве, и вполне реальным происшествием, чтобы дополнялась подробностями со стороны, от другого случайного свидетеля, чтобы разрасталась в композиционно нестройное, но вместе с тем затягивающее полотно, — такой уже не будет. И не только из-за того, что все рассказчики вымерли — просто жизнь стала совсем иной, как уж не банально подмечать такие очевидные вещи.
И всё же он хотел эту сказку. Прямо сейчас, стоя среди слипшейся толпы, — хотел.
На переходе между оранжевой и красной веткой сидела попрошайка с прижатым к груди ребёнком — наверняка накаченным снотворным и наркотиками, из-за того и подозрительно тихим. Она не укачивала его, не повторяла мелодичное «а-а-а», не пела колыбельных и не рассказывала историй. Сейчас, похоже, матери этого вообще не делают, безотносительно их принадлежности к криминальному миру. Ему читали книги, но не более того; а как много детей, которым вообще ничего не читали и тем более — не рассказывали? Ну хотя бы вот этот малыш, если он вообще жив, конечно.
В конечном счёте, почему ему вообще нужна сказка? Он что, какой-то инфантильный эскапист? Так для утоления потребности в побеге от реальности многого не надо, всё уже придумано: хочешь — включай телевизор, хочешь — компьютер, и неважно, провалишься ты в соцсети или просмотр видео, тренируешь мышечную память в платформере или разминаешь бесполезную способность решать задачки в квестах. Для этого не нужны сказки в первозданном их виде.
Тогда зачем?..
Доехав до конечной, он увидел очаг — примерно такой же, какой стоит в Историческом музее, больше похожий на усыпальницу, чем на центр притяжения всего дома; обстановка выглядела неаккуратной — шкуры, покрывающие пол и скамьи, засалены и испачканы, горнило, почерневшее от постоянного использования, света почти нет, а потолок кажется слишком низким для современного человека. На полу сидит Старая Женщина — не старуха, нет, хотя на вид ей не меньше пятидесяти; это была именно Старая Женщина — та, что всегда остаётся жить в деревне и на чьих плечах держится всё умирающее крестьянское хозяйство. В современном фентези она была бы доброй и недалёкой крестьянкой, в авторских «мрачных» сказочных интерпретациях — ведьмой, знающей основы бытия, не Мэри Поппинс и не Баба-Яга — хотя что-то общее у них есть. Старая Женщина не шила и не пела — она красными от труда пальцами сучила пряжу, шмыгала носом и на одной ноте тянула песню:
Я из рук, из ног коровать смощу,
Из буйной головы яндовы скую,
Из глаз его я чары солью,
Из мяса его пирогов напеку,
А из сала его я свечей солью.
От этой картины шло древнее, неизвестное и оттого кажущееся магическим ощущение правильности происходящего. Вот тут, посреди рутины и скуки, возникает настоящая история: она не только развлечение для уставших от работы людей, не только мораль и предупреждение о возможной опасности. Он чувствовал, что за этим как будто бы повседневным действием стояло нечто большее: это была подготовка к рассказу, к тому, что после станет насвистанной мелодией, каскадом букв в книге, застывшим движением на полотне или в глине, игрой актёра в спектакле, может быть даже сверканием драгоценного камня в благородном металле.
Старая Женщина готовилась рассказывать сказку.
Взревел проходящий мимо поезд, и он — опять — ничего не услышал.