Сны реальны.

Комнату освещал лёгкий, тёплый свет люминесцентной прикроватной лампы. Её лучи отсекались в отражениях, отблесками вырисовывая тёмные фигуры теней различий. 

Те двигались в своём темпе, в движении быстрого, но строгого, острого бального вальса зеркал и хрупких осколков скал в трепете нрав.

Казалось, это было единственным вдохом в тонкие, однако забитые ядом сетчатые органы. Будто всё пролетало своим забитым в угол безумием и текло по венам огнём, разжигающим давно забытые конфликты с муками страданий.

С расставания, наверное, прошло около года, может, больше или меньше в стрелках часах. Только сплетни не могли утихнуть в буйной головушке, которая собирала новую информацию тоннами, ответно понимая, что последний делал также, забиваясь в угол от своих мыслей. 

Это взводило сильнее и добивало колким ножом, ударом вдоль груди с уже упокоенным сердцем, не умеющим править чувствами.

— Вчера мы снова пересеклись, и сегодня я видел его в мгле своих обаяний, — В пустоту мямлит Руслан, примечая свой говор с самим собой, хихикая от этого.

Слова звучат трепетно, убито в своей степени, сходясь с иной, более значимой эмоцией боли от прекращения, нарастающего с днями, вырисовывающим присущие черты смертному, как безнадежность.

Тело перекатывается комочком, растекаясь звездочкой на мягкой перине подушек, прогибающихся аркой под чужим весом в странную экспозицию. 

Взгляд тычется в потолок, наблюдая за волшебными героями — призраками сумрака. Звук машин, скрежет крыш и смешанных частей силуэтов людей за окном в ночи убаюкивает пуще прежнего, примеру тяги дьявола к миру Морфея в поисках кошмара наслаждения.

— Я так устал осуждать тебя за глаза. Даня, да ты просто изверг. Я пытался заставить себя сомневаться в том, что не тону в них, как в глубоком океане, — Шатен продолжает монолог, только подтверждая тревожность. Руки давят на шею, пытаясь усомниться.

— Все твои веснушки… Я, быть может, пересчитал их около сотни раз в отключке, — Кисть переходит дальше, проводя по своей щеке в поисках злополучных пятен, не оставшихся в озарении.

— Свойственные рыжие волосы… Я гнию в них при воспоминании. При обычном примечании этой копны я опять воскрешаюсь из мёртвых, словно ничего и не было…

Старший липнет к новой реальности, полагаясь на мечты. Ладонь теперь тянется к чему-то незаметному в попытках ощутить опять. Однако ока слипаются в шансах, расплываясь в испытаниях значимости.

Невесомость на ватных ногах пробуждает сон во сне. Пред лицом кареглазого предстаёт известная физиономия в голубом отблеске. Незримая, но милая уж для последнего, как раньше. Чудный взгляд невнятный взор и голос отголосками в нутро проходит вмиг, разрезав еле заметное виденье.

Пушистые стены показывают множество одинаковых прозрачных слов надежды коварного ангела-искусителя данных мест, правившим в самое главное и попрекающим дух. 

Рассудок теряется в изнеможении, за ним, приближаясь к ближнему, в тиши отрады судьбы блестящим ветром, веющим родным бризом и присутствием.

— Прошу, побудь со мной, — Шепчет младший в никуда, намекая своим присутствием. 

Его очи будто мокрые насквозь, мылятся плёнкой, уже исказившейся под экспозицией, захлёбываясь в искрах. Фразы звучат, как мольба о защите, интимнее какого-то контекста укора и подтекста, склоняющего к этому.

Кареглазый стоял, словно его парализовало на некоторое осенение, вкопанный, без лишних слов, готовых вырваться водопадом, чтобы найти ответ или рациональное решение. Только цепи ужаса и петля сковывали шаги, останавливая.

— Я устал слышать эти звуки, грязные выражения и выжигающие обзоры со всех сторон от миллионы ртов, — Кашин сжимает тело как тиски, продолжая:

— Мне больно, Руслаш. Я боюсь узнать что-то ещё о себе. Я клеил пластыри на последующие порезы от людей, бросивших меня, но они были такими брошенными и не перекрывали даже малейшей части ранения от острия чужеземного языка.

— Все думы смешались в бесформенное месиво, которое заварил сам Тушенцов в фразе, эхом повторяющейся в голове: «Сны реальны».

— Ты ведь останешься и поможешь мне? Ты не оставишь меня таким? — Добавил наконец голубоглазый, нагло оставаясь рыдая в тушу старшего, посапывая.

Шатен поежился от мороза, внезапно взметнувшегося с пола. По коже пролетели мурашки, походившие на страх того, что речь шла о нём, и рыжий просил перестать замечать именно его. Благал забыть и стать такой же оболочкой без будущего, как он, вырости из кошмара в него.

— Прости, я не могу так, — Проговорил Тушенцов, отрекаясь мгновенно.

Он отказал без никакого сожаления, не раздумывая, хотя в душе и засел вопрос сомнения. Слёзы последнего, напоминающие рудник, текли, рассеиваясь в воздухе. Он прижался сильнее, улетая пеплом за другими кусками в пустоту. Мир обрёкся за ним, рушась.

Лишь аромат, отдающий в ноздри, и неоригинальность оставляли рассудок в колее путаницы. Маленькие звездочки последовали дождем из неизвестного праха боли на ветру, куда-то, не зная определенности, возможно, вернувшись к владельцу домой.

Однако, пробудившись и шелохнувшись под одеялом, на щеках были те же влажные капли следов, расставляя раздумья. 

Руслан провел пальцем, сметая их, затем только в мыслях всплыло предположение, что: «Неужели плакса не Даня, ищущий спасения,  а только он сам, не умеющий бросать прошлое и заканчивать давнее».