Снежинка

Ночь. Зима. Весь многоэтажный дом окружён пронзительной тишиной покоя. Люди спят, смотрят фильмы, протягивают чай, наблюдая за тем, как снежинки кружат в танце в свете прожектора-фонаря. И лишь в квартире номер 96 как будто прошелся ураган.

Макс как бешенный зверь мечется из угла в угол. Сердце аккомпанементом наступающего пиздеца стучит в ушах. Ощущение, что это всё происходит в другой реальности: ну не может быть в жизни самого высокооплачиваемого пилота за всю историю Формулы-1 всё так плохо. Нет, это всё не правда, это лишь ужасный сон.

Тарелка в дребезги разбивается об пол, осколки паутиной раскладываются на ламинате. Ферстаппен смотрит на Рассела, тот смотрит в ответ, и в глазах читается полное равнодушие. Трижды блядский холод. За последние несколько дней он стал визитной карточкой Джорджа. Будто его можно лишь созерцать, и да, он красив, но его красота убьёт мир. Тот самый, который Макс построил внутри себя за три месяца их отношений.

— Да блять, ты хоть что-то чувствуешь? — Макс переступает через осколки, не удосужившись даже посмотреть вниз, чтобы не поранить ногу.

Вот он, тот самый момент истины. За три месяца — это не первая ссора. И обыденный сценарий остался в голове, как остаётся пуля в плоти после выстрела. Намертво.

Они ссорились всегда громко, с криками и оскорблениями. Говорили лишнего и, чтобы заткнуть друг друга, перенаправляли агрессию в другое русло: в ёблю. А на утро, проснувшись с засосами и болящей поясницей, разговаривали. Потому что помнили, что было ночью, и то, как сильно любят друг друга, а потому проблема либо меркла, либо решалась самым дипломатическим путём.

Вот и сейчас Ферстаппен хочет вывести партнёра на эмоции. Но тот будто стал Каем из «Снежной королевы», его спокойствие почти мёртвое. И пугало настолько, что Макс, как птица в силках, бился, измывал себя, но пытался докопаться до сути.

— Нет, — голос Джорджа бездушен, как у нейросети. — Прекрати орать и дай сказать.

— Говори, — рявкнул Макс, он готов ко всему.

— Нам лучше просто дружить, это всё, что ты заслужил.

Ладно, не ко всему он был готов. Мир вокруг летит в липкую бездну, и Ферстаппен вместе с ним. Чернота затекает в лёгкие, усложняя способность дышать, а от её смрада слезятся глаза. Он ломается под её натиском, сдавшись без боя.

— Чем? Чем я заслужил?! — его тошнит от того, насколько жалким сейчас выглядит в глазах Джорджа.

— Ты знаешь, а если и нет, то порефлексируй хоть раз, может, поймёшь. — Рассел разворачивается и уходит, умело увернувшись от попыток схватить его за ткань футболки.

Комната начинает кружиться, пелена слёз застилает глаза. В горле рыбной костью встаёт ком. Макс, сокрушаясь под гнётом собственных рыданий, не может найти себе места. Взгляд мечется по залу и натыкается на дверь. Нужно уйти. Непонятно куда и зачем. Просто чтобы не думать, не вспоминать.

Он хватает куртку и, не закрыв дверь на ключ, вылетает из квартиры. Оказавшись на улице, он не слышит хруста снега под ногами, не чувствует холода, и в воздухе совсем не пахнет морозной свежестью. Весь мир поглотила липкая пустота, но теперь она обрела образ мысли. Одной, очень гадкой и больной:

«А может, я и вправду всё это заслужил?»

Тараканы в голове услужливо подкидывают флэшбеки с прошлого месяца. Это было завершение сезона, он отчаянно боролся за титул, днями напролёт смотрел телеметрию, общался с механиками, ездил на тренировки. В то время ему не нужно было ничего, кроме долгожданной победы. Даже Джордж. Особенно Джордж.

Они не ссорились, нет, у Макса попросту не было времени для этого. Он помнил, как всё кипело внутри на очередной упрёк, как изо рта вылетало невольное: «Это проверка нас, ты давай держись». Потом месяц закончился, и кубок с глухим стуком опустился на полку.

Облегчения не пришло, пришла вина. Он извинялся как мог и думал, что Рассел благополучно простил его, но...

Ферстаппен оглянулся, прикрывая поток мыслей. Вокруг стояли голые деревья, а посередине заледеневшее озеро блестело в свете фонарей. Он даже не заметил, как дошёл до парка, а ведь это десять минут от дома. Рука нащупала в кармане пачку сигарет, он бросил давно, но выкинуть из куртки забыл. И хорошо. Зажигалка вспыхнула единственным источником тепла и после погасла, когда сигарета в зубах задымилась.

Сквозь закостеневший асфальт пробирался леденящий холод. На вывесках магазинов поздравления с Рождеством, смявшиеся, грязные от снега, — пожалуй, их не успели снять. В густом паре, вылетающем изо рта, смешался дым от сигарет и от дыхания. Горький привкус начал сушить горло, но Максу было уже всё равно. Холод беспокоил его гораздо больше, он пробирался до костей, заставляя тело неметь.

— Ты выбрал мне в месть вечный лёд, — шёпотом проговорил он, опуская взгляд на землю, где тысячами вспышек безмолвно сиял сугроб. Серые глаза продолжали слезиться, и тут не угадаешь, от ветра или от жестокой реальности.

Дальше их чувствам будто развязки нет, он тупо тратит время на рассказ бесцельный, но это книга не станет бестселлером. Это просто жизнь. И если всеобъемлющая любовь Джорджа не вписывается в узкий мир Макса, то ледяное блюдо, которое ему подают каждый день, — вполне заслуженный ужин.

Насильно заставить их снова грореть нельзя, а потому придётся вернуться домой и смотреть, как любимый источает тот же холод, который источал и он сам.

Сигарета падает из онемевших рук в сугроб, а тело безвольно трясёт мороз.

---

Воздух в квартире содрогнулся, когда входная дверь с хлопком закрылась. Джордж почувствовал, как плечи опускаются, а давление в груди начинает расти.

— Ушёл, — шепчет он, как команду сорвать маску безразличия. За последние дни он думал о многом, но, пожалуй, самым сложным было сделать так, чтобы эмоции не отразились на лице.

Он встал, чувствуя, как руки начинают бесконтрольно дрожать, тревога в один мах накрывает его и душит, выбивая из колеи. За последнее время такое состояние ему стало до боли знакомо — паническая атака не такое редкое явление, когда не можешь достучаться до партнёра.

Быстрыми шагами сократив расстояние до окна, Рассел, подгоняемый собственными мыслями, открывает его. В лицо плевком летит промозглый холод, понемногу отрезвляя.

Сделав пару дыхательных практик, он чувствует, как тревога отступает на задний план, а мысли по снежинке заполняют голову, образуя снежный ком. Пальцы невольно сжимают подоконник, когда вспоминается прошедший месяц.

Чувства Макса тогда походили на замёрзший мотор, который не может никак прогреться. Рассел же поступил чуть хитрее, и он чётко знал, что любовь — это меч, которым вершатся самые лучшие войны. А потому он со всей силы размахнулся и вогнал этот меч намертво в безмолвный камень. Но только меч и камень были бутафорскими, а всё это происходило в театре для одного единственного зрителя — самого Макса.

Джордж ненавидел себя за каждую секунду, когда стоял как ледяная стена, не реагируя ни на тёплые прикосновения, ни на громкие крики. Он сам не понимал, как всё это случилось: просто в один день всё накипевшее вылетело в открытую форточку, обращаясь холодным кристаллом.

Да, он точно знал, что ещё такого месяца не выдержит. И да, такой месяц снова и снова будет наступать. Вопреки всем гадким чувствам, Рассел принял решение, что лучше пойдёт ко дну, будет холоден, как и Макс. Но что любит — не соврёт.

И он не откажется от своих слов. Лучше им просто дружить — они тогда, может, и сломаются, но точно не замёрзнут до смерти.

Капли слёз пачкают подоконник, и Джордж, смотря на это, хочет разрыдаться ещё громче. За окном снегопад превращается в метель. Где-то там стоит Ферстаппен и так же по-детски рыдает. Но решение уже принято. И оно осколком льда останется в сердце каждого.

В открытую ладонь Рассела падает снежинка и тут же тает, превращаясь в воду.

Она растаяла насовсем...