Снеговичок для Бенкендорфа

Зимний вечер в Зимнем дворце — время, когда парадные залы пустеют, а бесконечные коридоры начинают продувать насквозь. Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов и близкий друг императора, впервые за долгое время решил не возвращаться в свой дом. Дела задержали допоздна, а метель разыгралась не на шутку. Для него всегда была комната, неподалеку от императорских покоев.

Бенкендорф, кряхтя, скинул мундир. В комнате царил тот особый, дворцовый холод, который, кажется, не брали никакие печи. Он нырнул под тяжелое шерстяное одеяло, поежился и блаженно вытянул длинные ноги. Простыни были ледяными, но постель потихоньку нагревалась от его уставшего за день тела. Глаза уже слипались, когда в коридоре послышались быстрые шаги.

Дверь бесшумно отворилась, и в комнату влетело настоящее наваждение. Император Николай Павлович, собственной персоной, был похож на Снежную королеву в мужском обличье. От его пышных бакенбард, от мундира, от волос, исходил такой морозный дух, что воздух, казалось, упал на пару градусов.

— Ты здесь, Саша! А мне сказали, ты уезжать собирался — радостно зашептал Николай, быстро скидывая мундир прямо на пол.

— Ваше Величество, вы бы хоть... — начал было Бенкендорф, приподнимаясь на локте, но договорить не успел.

Николай, оставшись в одних рубашке и панталонах, одним движением откинул одеяло и с размаху нырнул к нему под бок. Бенкендорфа словно окатили ледяной водой. Холодные, как сосульки, руки императора бесцеремонно обвили его талию, а нос, похожий на ледышку, уткнулся в теплое изгиб шеи. — У-у-ух, хорошо-то как — промурлыкал Николай, прижимаясь всем телом. — Замерз, пока по переходам бегал.

Александр замер, превратившись в столб. Сердце, верой и правдой служившее трем императорам, пропустило удар. Потом еще один. Холод пробирал до костей, выстужая то самое тепло, которое он с таким трудом накопил под одеялом.

«Я сейчас окачурюсь..» — подумал Бенкендорф, чувствуя, как ледяные пальцы Николая теребят край его ночной рубашки. — «И оторвать его от себя нельзя. И терпеть это... это... наказание... какого черта я вообще здесь остался?»

Он покосился на царственный затылок. Николай блаженно закрыл глаза, явно наслаждаясь контрастом температур. Бенкендорф тяжело вздохнул и стиснув зубы, натянул одеяло повыше, укрывая их обоих. Куда он денется? Потерпит. Придется терпеть, пока этот снеговик не растает и не превратится обратно в человека.

Утро наступило внезапно — по крайней мере для Николая. Он сладко потянулся, согревшийся за ночь, и не открывая глаз, привычно потянулся к Бенкендорфу, чтобы снова прижаться. Рука нащупала пустоту и остывшую простыню. — Саша? — сонно пробормотал Николай, приоткрывая один глаз.

В комнате было сумрачно. Шторы задернуты неплотно, и сквозь щель пробивался бледный зимний свет. Николай приподнялся на локте и обвел взглядом комнату.

И замер.

В кресле у окна, закинув ногу на ногу, сидел Александр Христофорович. Он был полностью одет, при медалях, и с самым невинным выражением лица покачивал ногами в ботфортах. Ноги болтались в воздухе с какой-то даже шаловливой беззаботностью. На столике рядом с ним стояла остывшая чашка кофе.

Николай моргнул. Потом еще раз. Картина не менялась. — Саша? — голос императора дрогнул. — Ты чего там сидишь?

— Доброе утро, Ваше Императорское Величество — любезно отозвался Бенкендорф, продолжая болтать ногой. — Хорошо ли почивали?

Николай свесил ноги с кровати, намереваясь встать, и тут же их обратно задрал. Пол был ледяным. Он потянулся за одеждой и обнаружил, что на пола, куда вечером кинул мундир, не было ровным счетом ничего.

Николай натянул одеяло до подбородка и уставился на Бенкендорфа круглыми глазами. Бенкендорф смотрел на него с ангельской кротостью и все так же покачивал ногами. В комнате повисла пауза, наполненная тихим поскрипыванием сапог.

— Саша — голос Николая стал тихим и жалобным. — А где моя одежда?

— Одежда? — Бенкендорф удивленно поднял брови, будто слышал об этом слове впервые. — Не могу знать, Ваше Величество. Вероятно, камердинеры забрали чистить. Или проветривать. Или, может быть, вы ее вчера в коридоре обронили, когда бежали ко мне греться? — Он сказал это таким сладким голосом, что Николай понял всё. Абсолютно всё.

— Ты спрятал — выдохнул император. — Саша, ты спрятал мою одежду!

— Я? — Бенкендорф прижал руку к груди, изображая оскорбленную невинность. — Коленька, как Вы могли обо мне такое подумать? Я лишь скромный слуга вашего величества, который всю ночь терпел... э-э-э... то есть самоотверженно согревал своего государя.

Николай посмотрел на него, на холодный пол, снова на Бенкендорфа. Глаза его наполнились неподдельной детской обидой. — Ну Са-а-аша — протянул он жалобно. — Так нельзя... Я же не виноват, что снеговик... Я ж к тебе погреться, по-дружески... А ты... — он шмыгнул носом. — Холодно ведь. И до покоев идти... А там фрейлины, лакеи... Увидят государя в таком виде...

Он замолчал, глядя на Бенкендорфа с такими глазами, что сердце старого служаки дрогнуло. Ноги перестали болтаться. Однако, Николай начал смотреть на него, и обида медленно сменялась совсем другим выражением. Хитрым. — Саш — ласково позвал он. — Подойди сюда, пожалуйста. Холодно очень. Хоть словом со мной поделись, пока одежду ищут.

Бенкендорф насторожился, но встал и приблизился к кровати. Опыт подсказывал, что император затеял какую-то пакость, но одежда спрятана надежно, доказательств нет...

Он наклонился, и в этот момент две ледяные, как смерть, руки молниеносно вынырнули из-под одеяла и нырнули ему под мундир, коснувшись горячей рубашки. — А-а-а! — Бенкендорф подпрыгнул на месте, словно ошпаренный. Холод обжег живот и ребра.

— Холодно, Саша? — ласково поинтересовался Николай, не убирая рук. — А мне вот холодно. И одеться не во что. И камердинер, видите ли, все унес.

Бенкендорф, трясясь и пытаясь отодрать от себя императорские конечности, замахал свободной рукой в сторону часов. — За часами! Ради Бога, Коля, убери! — выкрикнул он, давясь смехом и ужасом одновременно.

Николай с довольным видом извлек руки из-под мундира Бенкендорфа, на мгновение задержав ледяные ладони на его щеках, и босиком, укутавшись в одеяло, метнулся к часам. Через минуту он уже натягивал мундир, сияя как начищенный самовар.

— А вечером, Коля, опять придешь с холодными руками? — как бы про себя пробормотал Бенкендорф, но достаточно громко, чтобы Николай услышал.

— Приду! — с готовностью кивнул Николай, почуяв слабину. — Обязательно приду! Но ты же меня согреешь, Саша? Ты же добрый!

— Добрый — проворчал Бенкендорф, поднимаясь с кресла. — Добрый дурак. Весь бок морозил, теперь еще и одежду подавай. Сегодня же велишь принести сюда вторую перину и три одеяла. Пуховых. И распорядишься, чтобы камин топили с вечера. — Бенкендорф говорил тоном, не терпящим возражений. — Потому что если ты, Ваше Величество, еще раз заявишься ко мне сосулькой сосулькой, я тебя спихну с кровати на пол!

— Всё будет, Саша! И перина, и одеяла, и камин! — щебетал он — А сегодня вечером я приду пораньше, пока не замерз! Ты меня дождешься?

Бенкендорф вздохнул так тяжело, будто его зовут убирать снег. Хотя он лучше это сделал, чем быть с этим снеговиком... — Дождусь, Коля. Куда я денусь.

Николай подлетел к нему и чмокнул в щеку (теплую щеку) — Ты самый лучший, Сашка! — насвистывая, вышел в коридор гордый и отомстивший.

Бенкендорф постоял посреди комнаты, покачал головой, потом подошел к двери, закрыл ее и вернулся в кресло. Посидел немного, глядя на смятую постель. И улыбнулся тепло. — Снеговичок — пробормотал он. — Государь-император, тудыть колотить.

Встал, поправил крестик под шей и отправился распоряжаться насчет перины и одеял. Он был уверен, что Николай уже забыл. Чтобы к вечеру всё было готово. Для его величества снеговичка.