Снег в волосах

– У тебя снег в волосах, – хихикает Клерви, протягивая ладошку к небу, чтобы поймать на пальцы маленькую снежинку. Она падает ей на руки и мгновенно тает.

В Фонтейне редко идёт снег; о настоящей зиме они знают только из скупых рассказов Матери и приходящих к ней гостей из Снежной. Гости из Снежной нравятся Перуэр гораздо больше, чем этот снег, который она видит впервые – у гостей из Снежной всегда есть конфеты в карманах, есть оружие, которое можно потрогать, и есть множество историй. У снега нет ничего, он даже не задерживается на земле и на руках, и мгновенно тает, будто извиняясь за то, что перепутал место.

На чёрных прядях Перуэр снежинки заметнее, чем на белых; заметнее, чем на рыжих волосах Клерви – зато на её волосах они превращаются в капельки и похожи на звёздочки. Это красиво, но Перуэр не знает слов, какими можно рассказать о красоте, и поэтому просто смотрит на Клерви, которая высунула язык, чтобы поймать снежинку.

Они сидят под своим любимым деревом, улизнув с тренировки от Матери, чтобы посмотреть на первый снег за последние несколько лет; и Клерви кутается в шарф, а Перуэр почти не чувствует холода. Им обязательно влетит, чуть позже, когда они вернутся, и влетит сильно – каждую снежинку и каждую улыбку, каждый момент счастья они безрассудно покупают у будущих себя.

Но Клерви смеётся и пытается завернуть в шарф их обеих, и говорит что-то о Снежной, и о том, что они обязательно-преобязательно поедут туда вместе, и вообще всегда будут вместе; и Перуэр едва заметно улыбается, подставляя пальцы, чтобы тоже поймать снежинку. На чёрном снег виден хорошо – но сегодня её руки белые и чистые, её проклятие трогает только самые кончики пальцев.

Потому что Клерви рядом.

***

– У тебя снег в волосах, – замечает Розалина, глядя сверху вниз на новую четвёртую Предвестницу. Та сейчас являет собой полную противоположность достойному титулу – лежит в сугробе, тщетно пытаясь опереться на тренировочное копьё и подняться.

Перуэр хочется огрызнуться и заметить, что снег у неё вообще везде, даже в тех частях, что скрыты под тяжёлой форменной шинелью. Но воздуха не хватает, и сил тоже не хватает, и признаться честно – она благодарна Розалине за то, что та вообще взялась её обучать.

Легко считать себя всесильной, когда одолела кучку детей, пусть и неплохо подготовленных. Легко считать себя всесильной, когда сумела – из чистой ярости – сразиться с Предвестницей и победить. Совершенно невозможно считать себя хотя бы просто достойной, когда в Снежной тебя раз за разом кидают против хорошо вооружённых отрядов солдат, запрещая использовать в бою Глаз Бога.

Розалина смеётся – за этот смех хочется ударить её лишний раз – и помогает юной Предвестнице подняться, покровительственно отряхивая её от снега. У неё горячие руки, и снег, кажется, вообще бежит её пламени, истаивая ещё на подлёте, даже не успевая коснуться её тонких пальцев и красивого лица, спрятанного за маской.

– Как тебе это удаётся? – прямо спрашивает Перуэр, дрожа от холода в мокрой насквозь шинели. Розалина приподнимает бровь и улыбается своей ничего не значащей улыбкой.

– Я слишком давно владею и Пиро, и Крио, – самодовольно бросает она. – Продолжай стараться, и научишься тоже, малышка Перуэр.

– Арлекино, – машинально поправляет та, и знает, что в ответ будет только издевательский смешок и новый удар без предупреждения. Она готова, она уже успела поднять копьё – но отражает удар всё равно только в последний момент.

В чём-то Розалина, конечно, права. Перуэр будет продолжать стараться – чтобы однажды стереть эту покровительственную ухмылку с её лица. Чтобы однажды та назвала её новым именем, назвала заслуженно; чтобы стать ярким пламенем среди снегов, чтобы стоять и не падать даже в самой страшной битве.

Чтобы гордиться собой. И, может быть – чтобы Розалина гордилась ей.

***

– У тебя снег в волосах, – голос у Третьей Предвестницы тонкий-тонкий, девичий почти; она говорит с мягкой улыбкой, от чего кажется ласковой. Арлекино не обманывается, уже давно не обманывается притворной нежностью Коломбины – она видит её не в первый раз.

Но сейчас, пожалуй, она удивлена.

Огромный зал кажется почти пустым – ещё не собрались все Предвестники, ещё гулко и громко звучит каждый шаг и каждое слово. Арлекино привычно оглядывается – подмечает Одиннадцатого, который сидит с независимым видом, Седьмую, которая даже сейчас обращает на окружающих меньше внимания, чем на своего робота, Первого, за маской которого не видно ни одного чувства. Ей остро не хватает одной из них, той, кто больше никогда не встанет в их ряды, той, ради кого они все собрались; той, чьего тела даже нет в пустом гробу посреди огромного зала.

Коломбина протягивает руки и вслепую, наощупь ворошит ей пряди. От кого угодно другого Арлекино не стерпела бы фамильярности; но Коломбина – это Коломбина, ей позволено гораздо больше, чем многим, и она это прекрасно знает.

– Откуда снег? – спрашивает Арлекино; они ведь уже давно стоят в этом зале, и здесь, конечно, холодно – но не настолько. – Ты же даже не видишь.

Коломбина смеётся, и смех у неё такой же тонкий и обманчиво-нежный, как и голос. Она тоже многое позволяет Арлекино; связь между ними странная, как инеевое кружево на стёклах, хрупкая, завораживающая и вместе с тем опасная.

– Я знаю, – говорит Коломбина, и смотрит на неё пустыми, невидящими глазами; они спрятаны где-то под кружевной повязкой, но Арлекино знает, какие они на самом деле, и ей чертовски от этого неуютно. – Она тебе его оставила.

И объяснять ничего не нужно, и сердце предательски сжимается всего на мгновение – её лицо не дрогнет, когда Коломбина затянет протяжную прощальную колыбельную, когда она будет спорить, до последнего защищая имя Розалины, которая не может презрительно усмехнуться сама за себя. Её лицо не дрогнет, когда последнюю память и последних огненных мотыльков скуёт безжалостный лёд – но сейчас Коломбина знает что-то в её лице.

И потому только улыбается, оставляя Арлекино приглаживать растрёпанные пряди, чтобы не выглядеть совсем уж нелепо. Коломбина знает гораздо, гораздо больше, чем кто бы то ни было ещё, вот только беда в том, что сообщает она всю эту информацию очень уж своеобразно.

Пожалуй, в волосах Арлекино и правда прибавилось белых прядей, будто вся чернота спустилась в руки, поглощённые ею уже по локоть. Иронично, что это смогла отметить только Коломбина.

Иронично, что по-настоящему видеть её могла только Коломбина.

***

– У вас снег в волосах! – радостно подмечает Фурина, подкидывая горстку снега в воздух. Арлекино фыркает, когда снег оказывается не только в волосах, но и на ресницах, и за шиворотом, и на вороте мехового пальто; фыркает, но ничего не говорит, сказывается многолетний опыт общения с детьми.

В Снежной Фурину восхищает буквально всё – она носится с камерой, фотографируя виды заснеженных степей и деревенек с покосившимися домами, обещая непременно всё это использовать для будущих постановок. Она очаровывает детей в Доме Очага, по-девчоночьи визжит, играя с ними в снежки, проводит целый день за постройкой снежной крепости, и Арлекино отмечает, что таких красивых укреплений не было ещё ни у одного лагеря Фатуи. Фурина скупает половину ярмарки, не обращая внимания на то, что Арлекино предупреждает её – свой багаж понесёте сами; Фурина просто остаётся Фуриной, и этого сейчас оказывается достаточно.

Арлекино смотрит, как та кидается снегом в свой салон, который выносит причуды хозяйки с неиссякаемым терпением; как кружится, напевая что-то, на свежем снегу, на котором остаются только её следы. Суровая, неприветливая, ледяная Снежная вдруг оказывается весьма уютным, красивым и приятным местом, будто бы Фурина наполняет невидимым светом всё, к чему прикасается.

Хотя, возможно, она наполняет светом – незнакомым, слишком ярким, слишком непонятным – только сердце Арлекино.

– Вы замёрзли, – констатирует она, не спрашивая – просто ловит Фурину за руку, не слушая её возмущенные вопли, и закутывает в своё пальто, прижимая к себе. – Нам пора домой. Дети наверняка по вам соскучились.

Фурина бесстрашно смеётся и устраивается поуютнее, прижавшись к Арлекино; она маленькая-маленькая по сравнению с Предвестницей и её огромным пальто, но её это – больше – совершенно не пугает. Наоборот, теперь она может греться, высовывая только любопытное личико, и рассматривая снежинки.

Арлекино всегда думала, что ненавидит нежность – но утыкается носом в её волосы, пахнущие холодом, в которых остались капельки-звёздочки; утыкается и почти ни о чём не думает. Она научилась многому, она стояла среди бескрайних снегов, не пошатнувшись; она полюбила Снежную, она впустила в себя и огонь, и лёд, смирилась с ними и нашла для них место в своём сердце.

Единственное, чему она не научилась – это говорить о красоте так, чтобы всё было понятно.

Но может быть, пока солнце сияет в снегу, пока Фурина восторженно болтает, разглядывая степной пейзаж; пока в её волосах прибавляется не белых прядей, но маленьких снежинок; может быть, это и не так важно.

Пусть важным останется только то, что у неё снег в волосах.